– Фьють! Вы куда?
Если бы Лютый не задохся, он бы, пожалуй, успел выстрелить на подсвист. Сёма! Чего он делает? Надо же было крякнуть. Или квакнуть.
Сёма поднялся, точнее, вырос из ниоткуда. И как они его не притоптали? А Сёма ещё и отругал:
– Вы чего, как лоси, ломитесь? Немцев догоните.
– Где они?
– На десять минут впереди. Пятнадцать солдат. Два офицера.
– Тогда успею…
Ярёма сбросил автомат, мешок, подсумки и кобуру с ремнём, сдёрнул куртку и рубаху, вжал их в большую межкаменную лужу. Начал быстро и сильно жулькать. Вода тут же покраснела. А Сёма и Лютый, шаря глазами вверх-вниз по течению и вверх-вниз по берегам, старались не видеть трескавшиеся кровяные коросты на его голой спине, плечах, руках.
– Всё, пошли. Пошли!
– Всё. Идём.
И тут Сёма вскинул винтовку прямо около виска Лютого, и, встав как на картинке, – левая нога вперёд, правый локоть отведён в сторону, чуть склонил голову к оптическому прицелу:
– Четырнадцать, на.
Ответно тоже выстрелили, но Ярёма и Лютый в два ствола подавили всякую вражескую активность.
– Идём!
Бежали уже больше часа. От рощи к рощице, от рощицы к пучку кустарника, от кустов к одиноким деревьям. Падали, отдыхивались. То сзади, то спереди, то слева, то справа прямо по лугам меж холмов с надсадным треском пропрыгивал бронетранспортёр, кружили мотоциклы. На рысях туда-сюда носились усиленные до полуэскадронов разъезды. А они бежали и бежали. Падали в траву, выжидали и снова бежали.
Хуторок спрятался от ветров на самом сломе орешниковой рощицы в пологий спуск в овражек. Три крытые камышом хаты, пяток небелёных стаек, грязно занавоженные, оцепленные молодой крапивой загоны. Останки телег, бороны. За хатами приготовились к цветению абрикосы, вишни, яблони, груши, сливы. С высокозадранной жерди колодезного журавля слетела ворона, за ней молча подались в рощу ещё с десяток сидевших на земле. Жуткий смрад. И жирные зелёные мухи.
Перед входом вся семья – старик со старухой, две бабы, мужичок, два подростка и семеро мал мала меньше. Расстрелянные в спину лежали рядком, лицами в землю. Лежали уже с неделю – трупы вздулись и были сильно потерзаны падальщиками. Птицы, зверьё – всюду следы бурных пиршеств и свар.
Зажав рты и носы, обошли хату. Там ещё двое. В изношенном солдатском и босые. Окруженцы? Партизаны?..
Сёма сильно торкнул Ярёму и Лютого в плечи и первым свинтил за стайку. Девять всадников на рысях направлялись прямо к хутору. По их следам? Или просто проверить?
Немцы, похоже, не знали про расстрелянных. Кони занервничали, закрутились, наездники ответно дёргали поводья, били лошадей под живот пятками. После минутных обсуждений пятеро спешились и, передав поводья камрадам, пошли проверять постройки. Но на первом же пороге задержались, позаглядывали через приоткрытую дверь. Потом бросили внутрь гранату. Врыв выкинул рамы, даже крыша подпрыгнула. Один солдат достал зажигалку, запалил пучок соломы, ткнул его под стреху. Хлопнул взрыв во второй хате, опять полетели стёкла, вынесло облачко муки. На стайки немцы гранат пожалели, просто пробили по несколько очередей.
Пожар взлетающими с крыш пучками-факелами сухого камыша в несколько минут охватил хутор. Загорелись плетёные, тонко обмазанные навозом с глиной стены сараек. Лопнула, растеклась огненными ручейками бочка с дёгтем. К трупному духу добавилась вонь подгорающего мяса.
Немцы, сдерживая беспрерывно ржущих лошадей, сделали несколько кругов, внимательно выглядывая – нет ли кого живого? Пару раз выстрелили в разбегающихся крыс. И ушли также на рысях.
– Про ямку забыли.
– Теперь знаю: компост – сила.
Прокопчённые, вымазанные и вымоченные в отзимовавшей ботвяной гнили, разведчики, трудно продираясь сквозь сплошной тонкий тальник, спустились в овражек. Но воды там не было. Прошли метров триста – покрытый слоем сухой глины плоский, как мостовая, щебень. Пришлось выбираться неумытыми.
Дальше опять пришлось бежать по открытым луговинам. Падали от гула – но это летели бомбардировщики. Слева направо – наши. Справа налево – фрицы. «Рама» больше не появлялась. Бежали, падали. Убедившись в безопасности, вставали, бежали. Бежали, падали, бежали.
Уже должен был показаться указанный командиром на карте петляющий ручей. Очередная ясеневая или кленовая рощица вполне могла подпитываться его водой. Наконец-то можно будет отмыться. Последняя перебежка.
Лютый первым увидел украинских шуцполицаев. Точнее – услышал и учуял запах табака. Это потом, позже до него дошёл каламбур: «чуять» по-украински и есть «слышать».
Три молодых, здоровых полицая, вольно развалясь в тени мощного ясеня, самозабвенно играли в карты и, похохатывая, подкалывали друг друга. Серая униформа – мобильное подразделение. Две винтовки «Маузер-192» и «ППШ». Ещё кто есть?
Лютый, махнув Ярёме и Сёме сховаться, прополз мимо игравших в глубь рощицы. Две привязанные лошади, опустив головы, дремали у двух тентованных телег. А где остальные шуцманшафты? Слева, у ручья, ещё четверо у почти бездымного костра готовили обед. Обильно снимая пробы, особенно сала и самогона. Все?
