И тут Лютый увидел собаку. Молодая немецкая – чепрачная, с характерно подсаженными задними ногами – овчарка самозабвенно следила за поварами, сглатывая слюну, заглядывала в рот каждому снимающему пробу. Но собака есть собака, и стоило начать отступление, как она насторожилась. Лютый блином влип в землю, невидимый и неслышимый. Но запах! Запах… У овчарки на чёрном загривке поднялась шерсть. Она зарычала, и повара, переглянувшись, похватали оружие.
Лютый длинной, почти в половину диска, очередью завалил двоих. Двое других полицаев попрыгали за деревья и начали бестолково отстреливаться. Собака, истерично лая, носилась вперёд-назад, всё ближе подбираясь к Лютому. Тот, отбегая к телегам, короткими очередями не давал «поварам» подняться. За спиной тоже началась пальба. И тут же кончилась: ребята кончили картёжников. Хорошо бы больше никого в роще не было!
Лошади, храпя, бились, взбрыкивали, пытаясь оборвать привязь. Да ещё собака, заходя со спины, всерьёз метила вцепиться в задницу. «Повара», продолжая беспорядочно стрелять, уходили вниз к ручью. Но кто бы их отпустил? Сёма уже забежал им во фланг. «Шестнадцать, на»? Или за сегодня уже семнадцать?
Последний шуцполицай отбросил карабин и провопил из-за дерева:
– Не стриляйте! Я здаюся! Росияны, не стриляйте!
– Выходи! Подними руки и выходи. – Ярёма тоже, оказывается, успел подобраться к шуцу.
– Я здаюся! – Полицай поднялся, изо всех сил вытягивая руки. – Росияны, я здаюся!
Лет тридцати – тридцати пяти. Невысокий, плотный. Если бы не форма, самый обычный крестьянин: крупно-конопатый, белесый, даже ресницы светлые, как у хряка.
– Иди сюда. Какая часть?
– Мы? Двисти восьмый допомижный батальйон.
Лютый последний трассерный патрон истратил на совершенно одуревшую от злобы и страха овчарку. И тоже встал в рост.
– Жучку зачем? Щенок ещё. – Ну, только Сёминого укора сейчас не хватало.
– Щенок?! Да она уже фашистка. Её уже на людей травили. – И сдавшемуся «повару»: – Травили?!
– Двисти восьмый. Допомижный. Ни. Ни! Собака взагали не наша!
– А чья? – Ярёма выдернул у полицая из ножен немецкий штык, охлопал карманы.
– Гера штабс-фельдфебеля. Нимец. Вин там, в тий сторони.
Ярёма вдруг дёрнул головой и, взмахнув руками, завалился на тонкие прутики шиповника.
Вторым выстрелом снайпер раздробил приклад лютовского автомата.
– Сё-ма!
А Сёма уже выдохнул и, поймав промежуток между ударами сердца, ровно нажал на спусковую скобу: «Восемнадцать, на!» Немец, падая с самого большого ясеня, бился о ветви, переворачивался. Каска зацепилась ремешком и повисла над самой землёй.
– Ах ты, тварь! – Лютый догнал убегающего полицая, с маху ударил в шею ножом. – Тварь!
Вдвоём они едва дотащили Ярёму до ручья, положили ногами по течению, обмыли. Умылись сами, прополоскали комбинезоны. Лютый показал на ближний холм, поросший караганой, Сёма кивнул. Пропустив ремень под мышки, они заволокли тяжеленное тело на вершину. Глина с мелом копалась легко, через час на холме свеже белел ошлёпанный ладонями бугорок.
– Вот. Прощай, брат! Лютый, ты скажи, как надо. Как положено.
– Упокой, Господи, душу раба Твоего Мирона, прости ему прегрешения вольные и невольные и даруй ему Царствие Небесное. А на земле сотвори ему вечную память.
– Вот. Вечную память. – И Сёма тоже перекрестился.
– Какого черта вы в бой ввязались? А Ярёма где? – Желваки командира вздулись орехами. Сощуренные глаза из синих стали белыми. – Вы понимаете, что нас теперь… здесь накроют? Понимаете? Окружат на этой лысине. И кончат.
– Ярёма там. – Сёма показал пальцем направление. И сел, скрючился, накрыв голову капюшоном. Объясняться пришлось Лютому:
– В полпути выселки. Ну, хуторок махонький. Каратели всех, кто там был, и маленьких детишек тоже, расстреляли. За укрывательство двух красноармейцев. Которых тоже так на устрашение бросили. Немцы подъехали, хутор сожгли, но они явно ни при чём. А потом мы наткнулись на шуцманов. В роще. Да, точно, те самые! Из двести восьмого вспомогательного. Форма серая – мобильные, не местные. Местные в чёрной. Да и поостереглись бы местные открыто детей оставить. Прикопали бы. А главное, в телегах награбленное: часы, крупорушки, маслобойка, швейная машинка. Посуда, обувь. Даже игрушки. Куколки, мячик. С полицаями немец-снайпер был. Он Ярёму…
Повезло!
Протяжные, быстрые белые облачка, нанесённые южным ветерком от невидимого Маркотхского хребта, тоже оказались разведкой. Буквально через полчаса небо плотно и низко затянуло, где-то даже рокотнул гром. И пошёл хороший, полновесный дождь. Можно было возвращаться на заданный маршрут.
