Поднявшееся солнце припекало всё чувствительнее. Заросли плотные, под слипшимися, заплетёнными лианами и диким виноградом кронами, как в парной. Уже дважды меняли портянки. Пичуга опять заприхрамывал. Вот же, на полдня хватает, потом начинает ныть. Спасибо Старшому, как же он вовремя тогда вывих вставил. И так сколько помогал – где насильно, а где почти незаметно. Эх, Тарас Степанович, Тарас Степанович, как ты мог…
Пичуга поймал себя на мысленной попытке поговорить с убитым. Этого ещё не хватало. Можно и галлюцинации вызвать. А что? Усталость – четвёртые сутки бега, ползаний, наблюдений и пряток. Сон урывками, голод, холод. Страх и перевозбуждение. Вот и получи «общий адаптационный синдром». А ещё, точнее, это даже самое главное: он убил двух немцев. Гитлеровца. Одного точно. В упор, разрезал очередью снизу вверх. Он впервые убил. Врага. Да, врага, фашиста.
Вот товарищ Димитров ещё за три года до войны создал совершенную формулировку: «
Пичуга, когда прошёл приступ действенной агрессии, вызванный тем боем, внимательно вслушивался в себя. Никакой такой тоски, тем более – тошноты, о которых он читал и слышал. Даже какое-то облегчение, потому что это совсем не страшно – убивать в бою. Вот если придётся кого расстрелять или тем более зарезать, как Копоть того Пауля кончил… Для такого, пожалуй, только идейной определённости по отношению к финансовому капиталу и шовинизму мало. Надо будет ещё и личную ненависть добавить. Вспомнить о сестрёнке, об их талантливой Люсеньке, замёрзшей в Ленинграде… Да, надо будет этот момент вспомнить. Всех вспомнить. Всех родных и близких. Товарищей по оружию. Тогда и тебя, Тарас Степанович, помянуть обязательно. Вот, опять как к живому!
Слева впереди тихое «кря». Залегли. Минут через десять подполз Копоть:
– Тропинка. На ней румыны, горные стрелки. Прошла рота, шесть офицеров верхами. И две конные повозки с миномётами и скарбом. Идут, как и мы, в гору.
Первой проскочила крыса. За ней куропатки отчаянно захлопали крыльями, вырываясь из ветвей терновника. Почему птицы не побежали, как обычно? С гнезда согнали? Тсс! Фланговый дозор! Четыре придавленных рюкзаками стрелка в своих сдвинутых на мокрые затылки огромных беретах, с заброшенными за спины укороченными чешскими «Gewehr-24» прошли, не прячась. Значит, не облава, идут своим маршрутом.
– Пройдём за ними. Точняк, нас там не ждут.
Командир, Копоть и Дьяк опять сошлись головами над картой.
– В принципе, да… за вчера-сегодня-завтра фрицы должны вдоль железки и трассы всё прочесать. А мы к послезавтрашнему утру как раз и вернёмся на Верхнебаканскую. Отнаблюдаем – и на Убых. В Убыхе возьмём «языка», выйдем на радиосвязь. И всё, через Волчьи ворота прорываемся на Гайдук, Кирилловскую. К Новороссийску.
– Прорываться обязательно? Может, просочимся?
– Может. Но там плотно.
Забавно идти за врагом. Даже пыль не успевала осесть – тыловой дозор топал метрах в двухстах впереди. Порой слышно даже, как румыны о чём-то приглушённо спорили. Не подрались бы. А то опоздают к ужину. Серпантинную дорогу, точнее, набитую до песка колею в просеке приходилось то и дело перебегать, чтобы оставаться с подветренной стороны. Хорошо, что небо смилостивилось, бледно перекрылось тонкой облачностью. Стало легче дышать, и подъём казался уже не таким бесконечным.
«Кря-кря!» Лютый, когда выходил в дозор, передавал свою санитарную сумку Старшому или командиру. И сейчас командир, спохватившись, сунул её Пичуге, ящерицей метнувшись на призыв.
– Сёмы нет. Не вышел.
Лютый, посланный на смену, присел было под иву, расслабленно поджидая замыкающего. Прислушиваясь к шороху листвы, разглядывая сборище красных клопов-солдатиков. Минута, другая. Сёма не подходил. Ползком меняя позиции для лучшего обзора, Лютый ещё пару минут поуговаривал себя насчёт «мало ли что приключается, по-малому, например», но потом признался: «Сёмы нет». Притом что в лесу ни малейшего признака тревоги: деловой, целеустремлённый шмель выбирал в траве цветок под свой размер, серая пичуга из-под ивовой копны уже сто раз выспросила невесть кого: «А-витю-видел?» Какого ещё «витю»? Сёмы нет. Семён Семёныча! А основная группа уже вышла за предел и визуального, и звукового контакта.
И Лютый пополз, быстро пополз, где на животе, где на карачках. Стараясь не думать о том, что сейчас его догонит: снайперская пуля или автоматная? И не представлял: куда. Покрякал раз, два, три. Пока не натолкнулся на командира:
