– Взведи мне пистолет… Сил нет. И гранату. Под меня. Вынь чеку.
Дьяк дёрнул затвор, щёлкнул отведённым курком. Вложил в ледяную ладонь, чуть пригнул пальцы. С гранатой замешкался. А если потеряет сознание? Отогнул усики, выдернул чеку. Осторожно подложил под плечо.
– Всё, командир.
– Спасибо, Дима… В пулемётчика… не стрелял? Вера не позволила?
– Думал, он убит. Не шевелился.
– Мы… могли уйти. Как дальше… жить будешь?..
Дьяк поцеловал его в лоб.
– Не знаю. Ничего теперь не знаю.
С южного склона ясно слышалась канонада – сплошной слитый рокот с юго-востока. Дьяк огляделся. Впереди, до близкого, приподнятого следующей грядой горизонта расстилался непроглядно зелёный лес, мелко-курчавой мерлушкой покрывал спускающиеся отроги, почти ровно нарезанные балками через триста метров. Спуститься. Подняться. Ещё спуститься – там линия фронта.
Перевязал немцу руки спереди, чтобы тот мог быстрее идти. Закрепил, как смог, у него на спине вещмешок с портфелями, полевой сумкой командира. От смотанных брезентовым ремнём запястий протянул конец к своему поясу. Четыре, пять шагов, хватит. Поправил автомат, гранаты за ремнём:
– За мной! Folgen Sie mir.
– Jawoll. – Полковник кивнул. Потом сообразил: – Ja, ja, natürlich!
Спустились в балку, после солнцепёка здесь дышалось легче, хотя влажность повысилась. Пришлось буквально протискиваться сквозь ивняк. Немец шёл с пониманием, вовремя притормаживал, вовремя прибавлял, так, что «вожжа» не натягивалась и не провисала до земли. Через час сделали первый привал. Первый раз залегли неудачно – рядом оказался огромный муравейник. Рыжие активисты, заползшие в сапоги и под комбинезон, выбирались потом ещё долго. Полковник, брезгливо дёргаясь, сбрасывал, сдувал с себя мечущихся насекомых. И как бы сам себе, чуть слышно бурчал:
– Verdammter Krieg… Warum endete sie nicht vor einem Jahr?..
Дьяк не реагировал.
– Alles ist es nicht… Alles ist falsch…
Дьяк молчал.
– Weltweiter Wahnsinn. Alles ist falsch…
– Заткнись, гад! – Нет, не от тычка дулом пистолета в губы полковник откинулся, упал на спину. Немец увидел выжженные полуденным солнцем глаза Дьяка, вытекшие угольными полосками к подбородку, они теперь стали такими же, как у Копоти. Немец тихо завсхлипывал:
– Ich bin still… Ich schweige. Nicht notwendig.
– Ауфштейн. Фольге мир. И молчи, тварь.
Слава Богу, долина оказалась без реки. Так, отдельные лужи, связанные прерывающимся, теряющимся в камнях мелким ручейком. Сюда, вниз, канонада не доносилась. В три перебежки преодолели пойму. Начали подъём. Немец молча пыхтел, потел и всё равно тормозил. Дьяку пришлось смириться – тому действительно не очень ловко подниматься без помощи рук.
Так что до следующего гребня, с тремя привалами, добрались только часа через три. Золото-розовые лучи закронового солнца остро простреливали сквозь сплошное затенение листьев, неожиданно высвечивая-зажигая яркие пятна в темноте мхов и жидких лесных трав.
На последнем привале немец, напившись, как бы случайно уронил флягу. А может, и вправду выскользнула из онемевших пальцев. Осталось по два глотка.
Неожиданно лес обрезался. Впереди широко распахнулись холмистые альпийские луга, рябо фиолетовые от ирисов и сон-травы, с голубыми пятнами горечавки и розовыми розбрызгами примул. Но глаза Дьяка теперь почти не воспринимали цветности, мутная подкраска чёрно-белого мира не отвлекала от главного – детали, детали, самые мелкие детали, однако способные помешать, несущие угрозу выполнения приказа доставить «языка». В километре слева и выше жиденькая яворовая рощица маскировала от авиации батарею немецких тяжёлых полевых орудий. Судя по стволам, типа «sK 18». Такие достают на восемнадцать кэмэ. Значит, до фронта не более десяти.
Самым краешком бокового зрения Дьяк отследил реакцию немца. Тот было воспрянул, но тут же испуганно ссутулился, подслеповато высматривая что-то под ногами. Правильное решение.
Длинными перебежками широко обогнули окопы и колючку с минными полями, прикрывающие батарею, и увидели реденькую цепочку дворов, растянувшуюся вдоль активно пылящего шоссе. Гайдук? Да, густовато здесь народ живёт. Климат очень благоприятный, и море близко. Пришлось вновь подняться выше, пойти по краю леса. Склоны становились всё круче, местами даже приходилось двигаться приставными шагами. Там, где должен был быть Новороссийск, небо мутно пестрело светлыми и тёмными дымами. Канонада близилась, становилась всё разнообразнее. Из ровного залпового гула выделялись отдельные взрывы тяжёлых зарядов. Через час можно было уловить вой реактивных миномётов.
Два раза пролетали тяжело груженные «юнкерсы» под прикрытием едва различимых в высоте «мессершмиттов». Но, видимо, бомбили что-то глубоко в нашем тылу, фронтовую артиллерийскую равномерность не нарушили.
Пить хотелось страшно. Час назад Дьяк поделился остатками, стряхнул последние капельки из опустошённой фляжки себе на темечко. Рыхлый полковник молчал, но пыхтел, кряхтел и изо всех сил показывал, как ему трудно со связанными руками. Ну, будь Дьяк не один, можно было бы и развязать. Не один…
