Огляделся в бинокль: где, когда кончился Гайдук и началась Кирилловка? Ожесточённость артиллерийской дуэли спадала. Конец рабочего дня? Здесь же не хуже Сталинграда – город с прошлого лета ни дня не слышал тишины. Вон, даже битая техника осталась, за восемь месяцев не вывезена. Несколько десятков покалеченных советских и фашистских танков и самоходок стащены в группы, но так и не отправлены в переработку, тут же остовы сгоревших тягачей и автомобилей, искорёженные орудийные лафеты… даже три самолёта без крыльев… Прерывисто длинные пустые траншеи. Русские и немецкие. И всюду оспины оглаженных дождями и снегом воронок. Больших и малых. Да, дорого наши отдавали здесь каждую линию обороны.
Повсюду от неуспокоенной земли, особенно из траншей, трупный дух.
Заспинное солнце скатилось к фиолетовому обрезу горы, толкая вперёд длинные тени. Ветерок помчался вдогонку солнцу, освежающе ровно гладя лицо, грудь.
Некурящий улавливает запах раскуренного табака метров за пятьдесят-семьдесят.
– Hei, nu ezita!
– Stai, vreau să mă gândesc.
– Cât timp să aștepți?
На полянке, сидя кружком, четверо румын играли в карты.
– Ai uitat care sunt atuurile?
Карабины в траве, бутыль по кругу. Крепко поддавшие горные стрелки, сдвинув на затылки свои огромные береты и крепко прижав розданные карты к груди, столкнулись лбами над россыпью битых и прикупа.
– Haide!
– Arunc-o!
– Și tu ești un prost!
Дьяк посмотрел на полковника, тот понимающе кивнул. Пригнувшись, они взяли вправо и оказались в открытом поле. С другой стороны, эти самовольщики знали, где их никто не будет искать. Никто не должен искать. Но и далеко от расположения части они не могли уйти.
Перебежками на полусогнутых, а где и ползком преодолели с километр. Ну, вот и занятый румынами хуторок, в котором пока не хватились своих tovarășilor. Стреноженные лошади вольно паслись, фыркая и тряся гривами. Из труб трёх хат валил дым только что разом растопленных печей. Несколько солдат развешивали выстиранное бельё на натянутых между пирамидальными тополями стропах. Ещё двое, без поясов, без сапог, снимали колесо с телеги. Тыловой быт, готовятся к ночному отдыху. А где постовые? Ага, один, второй, там третий. Всего стрелков тут никак не меньше полусотни. И не все они во дворах и хатах.
Придётся подождать, пока стемнеет. Впереди зубилась краями огромная, в семь-восемь метров диаметром, воронка от двухсотпятидесятикилограммового авиафугаса. Доползли, сползли. На дне по центру влажная, дурно пахнущая жижа, из которой торчал обод автомобильного колеса. Но для того, чтобы прилечь, сухости было достаточно. А вонь сейчас не главное.
Задвинув автомат за спину, демонстративно расстегнул кобуру. Глядя в глаза, освободил пленному руки. Подождал, пока тот разомнёт и разотрёт красно нарубцованные запястья, жестом велел повернуться. Полковник молитвенно сложил ладони: не надо кляп! Показал на горло, похрипел, потом ткнул пальцем в сердце:
– Ich bitte Sie sehr. Es ist schwer zu atmen, ich habe ein krankes Herz.
Дьяк несогласно покрутил головой – надо. До ночи надо:
– Берюхиге дихь! Вир мюссен эйншафен.
Связал руки за спиной. Вставил кляп. Дождался, пока немец сел, закрепил конец ремня на колёсном ободе. И выполз. Сняв пилотку, осторожно огляделся.
Канонада за холмами возобновилась, хотя и не с прежней яростью. Ветер доносил раздельные артиллерийские и миномётные залпы. Оставалось-то никак не более пяти километров. За час можно дойти. Вдруг Дьяк понял, что теряет сознание. Всё вокруг поплыло, теряя резкость, прошиваясь косыми длинными искрами, поплыло справа налево, и разрастающийся гул в ушах множественным эхом сердечного пульса слился в знакомый, повторяющийся аккорд. Обезвоживание? В последнем волевом порыве Дьяк грудью перевалился через край воронки… и сдался звуку.
– Катенька, пойдите, помогите чай приготовить. – Архиепископ Варлаам подождал, пока Екатерина, всем видом демонстрируя несогласие, выйдет из горницы. – Ну, что, Дмитрий, тяжко? Сильное противление?
– Сильное.
Худощавый, с седой окладистой бородой, с удивительно ясными голубыми глазами острого чертами лица владыка сидел в деревянном резном кресле царственно, как на службе. Совершенно неподвижно, только кипарисовые чётки ползли, мелко подрагивая.
– Кто как любовь проявляет. Кто какую любовь. Вот в Кате явно материнское к тебе сквозит. Защитить тебя пытается, спаси её Христос.
Дмитрий вздохнул.
Ну, правда, это её постоянное желание если не защитить, то упредить едва лишь возможную опасность порой провоцировало протест. Пусть подростковый. Но… если учесть, что Дмитрий в своё время уже прошёл через такое опекунство, и отец невольно научил его и терпению в скрытничестве, и упорству в противлении. И что, вот опять?
