Бумаги, позволившие начать строительство мельницы, удалось добыть лишь после многократных поездок в губернский город. Измотали Якова придирки оборзевших чиновников – только с одной петицией с сельского схода трижды пришлось обивать высокие пороги, пока не положил на лапу главному чиновнику Ивашкину несколько золотых монет. Разборчивый человек! Взял чеканки, пересчитал: столько ли надо? И вроде остался доволен – улыбнулся, подумав о том, что люди бывают страшно недогадливы насчёт того, что надобно всякому чиновнику, особо тому, кто наделён властью сделать роспись и поставить печать.
И всё бы ладно, торжествуй, Яков Ефимыч, карты в руках, но на душе, как легла после ночи тяжесть, так и лежит каменной глыбой. Бес занёс Якова на радостях-то в этот проклятый трактир…
Ночью прошёл обильный снегопад. Заровняло-загладило на дороге оставшиеся от осенней слякоти ямы и рытвины. Кошева с невысоким пологом из тонкого войлока искусной работы бурят, друзей Якова, катила легко и мягко. Два путника без лишней поклажи для отдохнувшей тройки тяжести не составляли. Лошади, особенно молодой карий жеребчик, с белыми чулками на задних ногах, с коротко подстриженной гривой, то и дело порывался идти размашистой рысью (лошади домой спешат без понукания), но Илья не давал им пока горячей воли. Пусть втянутся в лямку, знал парень ямщиково правило: сразу с постоя гнать вредно.
Яков залёг в угол кошевы и задремал. Порою, когда дремота прерывалась, зевал и, стараясь отвлечься от впечатлений буйно проведённой ночи, окликал увлечённого ездою кучера:
– Ильюха, где едем?
– Московщина повиднелась… – зная, что хозяину всё равно, где едет, лениво отвечал Илья.
– Как?
– Село, значит, повиднелось.
– Дым? Поскотина? Избы, дворы? – спрашиваю.
– А всё под одно… знаете: село на пригорке – доразу и лепится в глаза.
– Потом што?
– Ведомо: Еловка. Вёрст двадцать осталось.
Яков молчит, и Илье любопытно его молчание: может опять надумать что-нибудь смешное. И вот на те – допытывается ради утехи.
– Пошто много осталось? Тихо едем? А, спрашиваю?
Кучер пошевелил лошадок – те прибавили шагу, из-под копыт полетели комья слежавшегося снега.
– Едем не тихо. Дорога растянулась.
– Как так?
– Удлинилась она, Яков Ефимыч.
– Ну? – удивлялся, будто поверил Яков. – Што так она?
– А ведомо, осенью, по самой слякоти, в дождь, значит, проехал на развалистых дрогах Пантелеюшка Развозжаев. Вот и растянул дорогу-то.
– Ха-ха-х-х-а! – взорвался Яков. – Какой такой Пантелеюшка? Наш, што ли, Подкаменский.
– Он самый.
– Куда его черти несли?
– В город. Муку продавать.
– Откуда она у него, мука-то?
– Знамо дело – намёл в пазах соседского амбара.
– Ха-ха-ха! – грохочет Яков. – Да ты, Ильюха, и врать мастак. Ну, давай ишо што-нибудь.
– Больше не знаю, – лениво отвечает кучер, оставляя хозяину повод на продолжение разговора. Чует Илья: пасмурно на душе у Якова Ефимыча. Вот ночь напролёт провёл он в шумной компании трактирщиков. Вино пил ковшом, пел песни и лихо плясал. Сроду не был в таком безбрежном разгуле. Словно с цепи сорвался. Да всё было бы сносно, не затей в порыве радости с одним компаньоном картёжную игру. Хватило ума связаться с шулером с алданских приисков. И посидел-то Яков за колодой карт не более часа – вышел чистеньким, от тысячи рубликов ни гроша не осталось.
Обеспокоенный пропажей хозяина, Илья заглянул в трактир, когда Яков, вынув из внутреннего кармана суконного тужака кожаный бумажник, вытряхнул пачку сторублёвок.
– С-с-бирай, Гурьяха! Хорошо играешь, чертяка! Н-научи меня, простака… – говорил Яков, не отдавая отчёт тому, что потерял.
Илью покоробило: кого хвалит? Верно, пьян хозяин, но и такой мог бы сообразить, что говорит. Гурьян Волобуев, или Кистень, слышал Илья, так называли алданца его собутыльники, явный шулер и бандюга. Не одну живую душу, небось, на тот свет спровадил. Вишь, волком матёрым смотрит на человека. Ах, Яков Ефимыч, с кем связался? Уходи от беды скорее!..
…Мутно на душе, противно. Старается Яков забыться, не вспоминать о случившемся, но видения встают перед глазами и бередят. Яков снова видит, как ухмылистый Гурьян мнёт небрежно в ладони сторублёвки и суёт их в глубокий карман залоснённой грязью толстовки. Прицельно глядит на присмиревшего Якова.
– Нэпман?! Очнись! Просил научить картёжной забаве…
– Ага, Гурьяха, хочу.
– Научу! – сверкнул змеиными глазами алданец. – Ежели… не жалко ещё полтыщи?
– П-полтыщи?! К-креста на те, Г-рьяха, нету… В-от те к-рест – нету. Ф-фсё до копья отдал. Х-хоть обыщи.
– По чужим карманам не шарюсь… В долг утешить могу.
– Т-тебе и-и так з-здорово от-тломилось. П-полтыщи! К-куда ещё б-больше?
– А-а, шельма! – покраснел Кистень. – Задарма метишь! Прогадал!.. Задарма и оплеуху в наши времена не дают. Меня тож не задарма учили. Трижды обдирали с ног до головы как липку.
– Г-где так?
– Там! – неопределённо махнул рукой Гурьян. – За каменной стеной с проволокой колючей.
– Н-не, туда не с-собираюсь. С-сам живи, ежли приглянулось.
