Илья проснулся в заданное время – перед рассветом. В зимовье похолодало. В окно, раскинув на полу оранжевую выткань, весело и, как помаячило Илье, вроде бы с любопытством, глядела полнощёкая луна. Протяжно скрипнул, сопротивляясь студёному хиусу с протоки угол зимовья. Мороз – брёвна, как на огне, корёжатся!
Пришла пора рекостава, та самая пора, ожидал которую Яков с чувством тревоги: выдержит ли первый рекоставный натиск смудрённая по мужицкому наитию плотина?
Из-под тёплого, ещё густо пахнувшего овчиной тулупа вставать не хотелось. Илья зевнул, с хрустом расправил суставы. Певуче скрипнул шаткий деревянный топчан. Пробудился и Яков, ломким спросонья голосом спросил:
– Не спишь, паря?
– Пропал ныне сон-то.
– Што ж так?
– Страшное увидал, аж в пот бросило. – Илья, подумав, глубоко вздохнул. Говорить хозяину или промолчать? Лучше сказать, но что-нибудь другое, весёлое, не то, что почудилось. Расскажет Илья, как себя вообразил Ильёй Муромцем и собрался воевать со своими врагами. Недругов увидел на левом берегу Ангары. Тьма-тьмущая. С копьями, в шлемах, как самовары, блестят медными кольчугами. Сражение предстоит жестокое! Осилит ли Муромец со своей немногочисленной ратью несметную орду?
Собрал Илька несколько сверстников, увёл за село на гору. Хорошо видно отсюда противоположный берег, упятнанный вражескими ополченцами. По ним и лупить надо! Только одно было загадкой – из какого оружия стрелять собрался. На такое расстояние, считай, километра два, не достанет и пушка.
– Возьмёт большая рогатка! – Илька во власти своей выдумки. Уже приметил невысокую берёзу с раздвоенным стволом. Размотает резиновую ленту. Привяжут её концами к ответвлениям дерева – и оружие готово. А снаряд? Камень найдётся. Один окатыш весом с килограмм бросить удалось – отлетел метра на четыре. Больше возиться с непослушной рогаткой интерес пропал…
– Здорово повоевали! – рассмеялся Яков. – Ты, Ильюха, видать, с малолетства такой озорник и придумщик. Был и остался. А што ж страшного во сне-то твоём? Ничево, паря, не вижу.
– Война, Яков Ефимыч. Столь пережил, пока не кончилось.
– Так это ж смешная забава была.
– Не.
– А ежели говоришь о чём-то страшном, значит, и снилось такое. Сказывай!
Илья притаился, удивлённый догадкой хозяина. Вот чародей! Мысли чужие в темноте, как по книге, читает.
– Снилось, Яков Ефимыч, – обрывая слова, заговорил Илья, – будто б… плотину разрушило, напёрла шуга – не выдержала…
– Ну?!
– Меня ажно на лежанке подбросило. Испугался! Потом одумался и понял, что напасть подкралась во сне – стало радостно.
Яков, как это случалось с ним частенько, ударился в размышления:
– Сам я во сны никакие не верю, а вот от матери ещё в детстве слышал, что ежели чудится разрушение, то случится что-то плохое. Может, по пустому кончится дело какое аль в дороге не посчастливится… Вера в сны, как и в жизнь, идёт рядом с человеком, передаётся от одного к другому. У кого-то однажды предчувствие совпало с тем, что случилось, вот он и поверил в предзнаменование. Поверит и хочет, штоб ещё кто-то поверил. А на самом деле человеческое деяние от сновидений независимо.
– Ладно, если так… – Илья выпростал по плечи голову, приподнялся и стал прислушиваться к доносимым ветром с протоки непрерывным звукам. Там зычно скрежетало, с хрустом ломалось, таинственно шуршало. Голоса сливались в один поток, и невозможно было понять, что их рождало.
Насторожился и Яков. Спросил:
– Откель, Илья, шум такой?
– С протоки.
– А не ветер в сосняке балует?
– Не. С Ангары… Прислушайтесь.
– Надо посмотреть. На ухо, знаешь, я, паря, туговат стал.
Собирались при тускло мерцавшем свете керосиновой лампы. Влажная лопоть холодила, пока не надели овчинные полушубки.
Стынь на улице жгучая… Звенит. Звёзды тонут в лунном золотисто-оранжевом свете. С протоки сквозит колкий хиус.
К протоке пошли по полузанесённой снегом тропе. Чем ближе к берегу, слышнее, как сплошной гул теперь раздробился на самостоятельно жившие голоса. Таинственный шорох – это был шёпот крошившейся в натиске шуги. Хрустя – стонали огромные льдины.
Яков остановился перед плотиной с чувством ещё жившей в нём после несчастья в бурю боязни. Стал опасаться воды. Когда приходилось плыть по Ангаре в лодке, то, к удивлению и дружеским шуткам товарищей, щурил и прикрывал ладонью глаза. «При сватовстве – стеснительная невеста», – говорили мужики. Яков, отмахиваясь, не сердился. Что сердиться, если в самом деле, как ребёнок, страшится быстрой реки.
