Люди столпились у приёмного ларя, пробовали с ладони муку на вкус и на чистоту размола. Радуясь, хвалили нэпмана и мастеровых людей, своих земляков-сибиряков.
На постоялом дворе в Подкаменском, куда Фёдор уже в сумерках с трудом перешёл через загромождённую торосом Ангару (после рекостава не прошло и трёх суток), было не людно. В ограде под высоким навесом у кормушек, пыхтя и стуча копытами, жевали овёс четыре лошади, и Фёдор подумал о том, что, возможно, это лошади ямщиков, и он, не теряя времени, попив на скорую руку чаю из ангарской, долго не питой воды, отправится домой. Он даже мельком представил, как его встретят родные – жена, мать, отец, сестра Зинка. Всколыхнётся вся заимка Динская – смотрите диво: ушёл в солдаты самый заядлый во всей округе парень Федька Градов, гармонист и песенник, вожак одногодков и зачинщик жестоких потасовок с ребятами из соседних селений, а вернулся с германской войны почтенным унтер-офицером…
В просторной прихожей большого, разделённого на две половины дома, Фёдор увидел сидящих за массивным, покрытым выцветшей клеёнкой столом трёх мужчин. Двое сидели на скамье рядом, третий приткнулся с торца стола, поближе к самовару. Было заметно, что мужчины посидели порядочное время – водки в литровой посудине оставалось не более четверти и крутобокий ведёрный самовар не выдавал уже явных признаков жизни. Однако на столе было ещё много всякой еды – сала, солёных огурцов и капусты, варёного мяса и жареной рыбы. Значит, постояльцы остановились на ночлег и готовы сидеть ещё долго, по крайней мере, до тех пор, пока не источится горилка.
Фёдор, отступив несколько шагов от порога, остановился и басовито промолвил:
– Здравствуйте, землячки! Честь имею… унтер-офицер в отставке Фёдор Градов…
Мужики, как по команде, один за другим повставали и насторожились, глядя на высокого стройного человека в офицерской шинели, опоясанной блестящей портупеей.
– Садитесь, землячки, – чай, не на параде… Двое сели, третий продолжал стоять.
– Милости просим… с нами, – услужливо кивнул головой третий и назвал своё имя: Глеб Тряпкин.
Это был моложавого лица, поистине сибирской породы человек. Крупная рыжеволосая голова, плотная шея осанисто крепилась на широких дюжих плечах. И вся его приметная фигура говорила, что фамилия такая не его, а чья-то приблудная – настоящая, родная была бы Кряжев или Комлев. Но коли уж повелел Господь, Глеб и её носил, как отец и дед, не чуждаясь. Помедлив, он назвал товарищей: курчавого, остроглазого – Егором Тяпкиным и смуглого с закрученными в бараний рог усами – Данилом Смяткиным.
– Вы, молодчики, будто из одного гнезда, под одним крылом выведены, – улыбнувшись, сказал Фёдор. – Тряпкин, Тяпкин, Смяткин… Бывает и чудней… Да сибиряк чуден не фамилией – силой и выносливостью, мужеством и храбростью.
– Што правда, то правда… Сибиряк, соглашайся не соглашайся, не то што какой-нибудь там вятский-святский, везде на виду, всюду на своём месте, – причмокнув влажными губами, приободрился Глеб Тряпкин. – Градовская фамилия, идут слухи, ране тоже стояла в почётном списке.
– Ране?! А ныне што? – вскинув чёрные брови-крылья, пробасил Фёдор.
– А што, ваша честь? Прошла молва, что Павел Григорьич Градов, должно, батюшка ваш, угодил в Александровский централ.
– Молва?! А за какие грехи?
– Про это, ваша честь, не знаю… Да оно што знать?.. Богатеньких мужичков к рукам прибирают, дескать, пожили и хватит… Тепери тако, ваша честь, живём по-новому: кто был ничем, тот станет всем.
Фёдор, нахмурясь, покачал головой: ерунду порет Глебка, услышал звон, да не знает, где он. Людоедских законов быть не должно! Помолчав, спросил:
– А чем вы промышляете, землячки? Не кучерством?
– Никак нет, ваша честь. Служим в артели… – ответил Тряпкин. – Хотите знать – камень-плитняк добываем да на протоку в оконечности острова Конного складываем.
– Это зачем?
– Долго, ваша честь, сказывать… Ну, а если коротко, то плотина на протоке той поставлена будет.
– На Ангаре? Плотина? Дивно! И рискованно.
– Промышленник Гладышев решил поставить там мельницу.
– Смел, видать, мужичок, – Фёдор снял шинель и повесил на железный крюк рядом с шубами постояльцев. Твёрдым широким шагом подошёл к столу, сел на лавку рядом с Тяпкиным и Смяткиным – при этом, будто раньше не следовало, касаясь друг друга, с тихим переливом звякнули на левой груди Георгиевские кресты.
Мужики переглянулись и замерли. Ничего себе – три колокольчика!
Святая троица!.. Дивясь, Глеб Тряпкин спросил:
– Это как, ваша честь, все три одним разом дали аль поразь?
– По отдельности… Каждый пришёл своим путём.
– А тепери што – ех в сундук? На вечное храненье?
– Как?! В сундук?! Свои награды, земляк, прятать грешно.
– Дак эти-то, царские, ноне не по двору… Через три дни встретите второй новый год при новой советской власти.
– С орденами и встречу… Власть, какая она ни будь, тут ни при чём. Я воевал за Русь святую – это её и награды…
– Оно, верно, ваша честь, токо вот… со своим псалтырём в чужой монастырь не ходют, – подал тихий голос всё время смирно сидевший Смяткин.
