Случилось – от какой-то напасти посреди недопаханной десятины занемог Воронок. Отвёл Вася конягу на межу – отдыхай, друг, жуй свежую травку! А сам, стало жалко останавливаться на полпути, постромки на плечи, корягу на плуг, чтобы тот шёл по борозде как положено, и давай кружить от межи до межи. Допахал десятину, вытер с лица пот и сказал мужикам, свернувшим с просёлка посмотреть, что случилось с пахарем – стоит, как перед иконой, возле плуга и, улыбаясь, глядит на свежую пахоту: «Думал токо попытать – не получится ли, а вышло!.. Теперя и отдохнуть не грешно». Со временем к доброй молве прилепилась и другая – обидная, что мол, Вася Юрласов не прочь, если какой безлошадник попросит, впрячься в плужок… Вася отыскал присмешника и крепко поколотил. Но такая мера не помогла – домыслов всяких только прибавилось. Тут Васе следовало бы всякому шутнику сказать: над чем смеёшься? Над собой! У тебя кишка тонка пройти с плугом и два-три шага… Недоносок!..
Впрочем, хулящая молва, о которой Васе было известно, чаще вольно гуляла где-то стороной – лицом к лицу с самим Васей её носитель не сталкивался, страшась крутого отпора. И – знал, что побаиваются, – великан привык ходить, держа голову горделиво. Поэтому, глядя на него, люди говорили: «Это шагает Вася!»
Он и сейчас, оставив подводу у коновязи, словно самый почтенный гость, открытый любознательному взгляду толпы, вышел на середину плотины и остановился. Смотрите! Вы обо мне, может, токо слышали краем уха да с наговором хулу. А вот я перед вами такой, как есть на самом деле – природный пахарь!..
Немного позже рядом с Юрласовской поставил свою подводу Фёдор Градов. Не миновал соблазна смолотить мешок-второй муки на новой мельнице ради памяти о большом событии да к радости матери. Да хотелось и побыть среди людей из других соседних селений. Фёдор нарядился по-праздничному в новую, с Георгиевскими крестами, гимнастёрку и брюки, обул мало ношенные с блеском хромовые сапоги. Мужики, впервые увидевшие Фёдора при его славных наградах за военную доблесть, не без гордости и зависти говорили:
– Вот каков он, Градов-то! Орёл орлом! Говорят, кресты-то ему вручал сам генерал Брусилов…
– Не токо ему, и его сослуживцу – Ивану Стродову тоже. А вот сам-то Стродов пошёл служить в Красную армию, наш – крестьянствует.
– Кому што нравится…
– Тут, однако, дело в другом – в отношении к власти… Не всякий, кто давал присягу царю, поклонится новому батьке…
– И так верно.
…На плотине показался в расписном халате нэпмановский друг Хогдыр. Рядом – дочь-красавица Агния. Хогдыр дымит трубкой с длинным коромыслообразным чубуком и, не умолкая, подбадривает себя и хвалит нэпмана.
– Яков, однаха, болшой молодец… Хароший мельница строил. Огонь кругом шибко ночью светит. Так делать, однаха, Якову говорил Хогдыр. Яков тоже, однаха, скажет. Спроси-ка, дочка, ево.
– Ладно!
– Да пусть шибко много не говорит. Много, однаха, пока рано… Пробовать муку надо, потом говорить.
Но, судя по тому как, суетясь, оживилась пестроликая толпа, самым почётным гостем оказался отец Сафроний. Сопровождаемый тремя церковными служителями и группой именитых подкаменских купцов, он при во всю грудь позолоченном кресте и в сияющей чудными кружевами ризе выглядел наделённым поистине божественной силой.
Встречали отца Сафрония сам нэпман Яков Ефимыч с двумя моложавыми женщинами хлебом-солью.
Отведав румяной корочки, батюшка промолвил:
– Хвалю хлебушко, запасное. Радуюсь зрить лучше новое. Началось святодейство.
Отец Сафроний освящённой водой, налитой из протоки в серебряную чашу, окропил плотину, сруб мельницы, её укрепы и шестерни, жернова и ларь для приёма муки.
Исполнив напутственную молитву, с поклоном положил крест и сказал:
– Служи радостью людям, яко служит церковь божия…
И вот настало время потехе – мужики затеяли спор, кому первым начать помол. Кричат наперебой, будто хотят разделить найденный золотой самородок.
– Старейшему крестьянину!
– Самому сильному пахарю!
– Градову Фёдору!
– Богатому купцу Никанору Титову!
– Солдатской вдове Марье Сорокиной!..
А кому, так и не договорились. Решили бросать жребий, и первый номер достался Фёдору Градову. Толпа возликовала: Справедливо! По заслугам!..
Воспротивился Вася Юрласов. Стоит набычившись, готовый, чуть тронь, пойти с кулаками на всякого, кто попадёт под его богатырский замах. И кто-то из шутливых мужиков возьми да скажи, что теперь Васе придётся ожидать своей очереди суток двое. Боже! Как вихрем подхватило мужика – сорвался с места и давай швырять в воду мешки с зерном. Два мешка закинуть успел – остепенил подошедший на шум хозяин. Мужики выловили мешки – это была скромная поклажа солдатки Марьи Сорокиной.
– Вот и хорошо, – сказал Фёдор, стоявший рядом с печально поникшей Марьей. – Я уступаю вам своё место на помол.
– Дак как же?! Зёрнышки-то токо из воды – мокрые.
– Недолго купались, отволгли лишь чуть от мешка, – сказал, успокаивая бабу, нэпман. – Посмотрим, какую песенку запоют жернова…
Кирсан приподнял щит водослива, постав, натужась, вздрогнул, волчком закружился жернов-бегунок.
