С плотины было видно коряжно вздыбленные льдины да между ними страшащие пропастью полыньи. Взбунтованная рекоставом вода кипит – взяться льдом ещё не успела. Ночью или в тумане полыньи коварно опасны. Рекостав… Только и разговоры о нём, когда приходит его извечная в декабре пора. Люди ждут её с нетерпением. Покроет реку ледяной панцирь, и устремляются они по нему с берега на берег по своим житейским делам. Нетерпение порой и беду накликает. Помнят местные жители случай – навечно поглотила полынья паренька. Ангара встала вечером, а он ранним утром поспешил перейти с правого на левый берег – из Подкаменского в Бейтоново. Перескакал по торосу почти до середины реки – там всё и кончилось. Позднее узнали: парень торопился на свидание с наречённой невестой.
Якову надо посмотреть, цела ли запруда. Идут, ощупью угадывая, по гребню – впереди Илья. Остановились посередине – дальше нельзя, дорогу преградили вывороченные прямо на каменный перешеек льдины. Вздыбились громадными голубыми плитами. А новые, напирая на плотину, всё наступают.
– Выдержит аль нет? – спросил Яков.
– Устоит! – ответил Илья.
А стоять на гребне плотины, на самой её середине, было страшно. Сила ледовой атаки, как и предполагал Яков ранее, пришлась как раз сюда.
– Пойдём, паря, – взял Яков Илью за руку. – Мы тут с тобой ничем не поможем. Стихия. Не уймёшь. Что велено судьбой, то и свершится.
Яков шёл вяло, устало подгибались колени. Думал, что будет, если не устоит плотина. Оправдается ли перед народом? Расплатится ли? Снесёт плотину, так во веки не оправдаться и не расплатиться! Лучше вернуться туда, к залому, где наваливаются на запруду стопудовые глыбищи – и стоять! Если что, короткая смерть избавит от позора легко…
– Чайку-то, Ефимыч, какого заварим? – отвлёк Якова от размышлений Илья.
– А?.. Чайку-то? Давай лучше водочки выпьем.
– Это само собой… Спрашиваю про чай.
– Чай-то? Завари разной травы-муравы.
Когда рассветало, Илья, не тревожа крепко уснувшего хозяина, вышел на улицу и поторопился к плотине. И на подходе, видя, что вся вздыбленная здесь торосами река успокоилась, а ледоходный шумоток отодвинулся в верховье и с правого конца запруды слышен бурливый поток воды, понял: беда случилась!
Так и было – двух-трёхметровую часть плотины, примыкавшую к острову Марахтуй, прорвало.
Потерянно глядит Илья на бушующий поток, стараясь найти повод, чтобы успокоить хозяина. Что сказать ему, во что бы поверил? Что державный костяк плотины цел и будет стоять сотни лет, а разрушенную часть можно восстановить. А кому отвечать за потерю? Стихия стихией… Ей не укажешь и спроса не предъявить. Виновен тот, кто понадеялся на авось и просчитался…
На Марахтуе, на его крутом взгорье, в лёгких волнах поредевшего тумана, Илья заметил человека. Он стоял и, показалось, торжествующе тряс над головой кулаками. Помахал и удалился.
Прослушав рассказ Ильи, хозяин молвил:
– Слава те, Господи, беда миновала… Мельницу, уж если идти до конца, построим. А кто стоял, глядя на прорыв, прояснится само собою. Сейчас можно сказать только одно – этот человек, можа, радуется потому, что причинил нам вред…
Сруб, венец за венцом, из просохшего кондового сосняка, вырастал податливо. Две бригады по четыре бывалых плотника работали скоро. Постройка не прекращалась и ночью – при свете электрических огней. Плотники старались изо всех сил исполнить обещание – подготовить мельницу к пуску в день Святой Троицы. Порой возникало сомнение и, чуя его своим необманчивым нутром, нэпман выделял мастерам покрепче еду и ставил на обед литр пшеничной водки. И все, кому удавалось полюбоваться на искусно слаженные блестящие свежей желтизной брёвна, дивились умению доморощенных мастеров. А в ответ те, посмеиваясь, говорили: «Хвала топору да рубанку! Без них всякий словно безрукий…»
Зная, что будет неслыханное столпотворение, нэпман, даже когда его и спрашивали о дне пуска мельницы, отвечал уклончиво. Опасаясь недовольства помольщиков, если их нагрянет уйма, точной даты не оглашал. Но шила в мешке не утаишь.
Ещё накануне торжественного события народ на остров повалил гужом. По Ангаре снизу и сверху плыли на лодках, с плашкота шли подводы с телегами и арбами. А назавтра к обеду, в самый первый день Троицы, народу и вовсе собралось, как в праздничный день на базаре в губернской столице. Весёлые помольщики смешались с любопытными зеваками – те и другие ожидают, кому первым повезёт засыпать зерно на помол.
На плотине, подъехавшая с правобережья, показалась подвода; под расписной дугой, привлекая, молодо звенел колокольчик. Толпа замерла – приехал Вася Юрласов, человек, о котором пошла однажды и закрепилась слава пахаря-богатыря.
