Но душевного покоя не чувствовал Фёдор и в беспредельной сибирской тишине. Грудь теснили воспоминания. Они уводили в далёкую пору детства, когда он подростком помогал отцу готовить, корчуя березняковые перелески, новую пашню. Учил отец и пахать – сначала сохою, позднее плугом, – сеять, горстью разбрасывая по пашне зёрна. Матушка созывала сына в поле жать серпом созревший хлеб…
Одно за другим, всё страше и горше, встают перед глазами события военных лет… Вот он, обученный вырыть окоп да стрелять из винтовки, остроглазый и расторопный солдат из Сибири Фёдор Градов вдвоём с товарищем с Украины Иваном Стродовым пошли ночью снимать вражеских часовых. Троих отправили на тот свет да так ловко, что те были будто сонные и не почуяли конца. В роту привели двух пленных немецких солдат. Первая награда обоим храбрецам – Георгиевские кресты. Из рук самого отважного генерала Брусилова. После третьего похода во вражеский тыл Фёдор ротному заявил, что больше скрадывать часовых не пойдёт. Ротный, мужик нетерпеливый, горячий, схватился за кобуру: «Как так?!» – «Не могу!.. Сон потерял». – «Вражину лютого жалко стало!» – «Рука не держит кинжал»… В конце концов ротный понял: солдат Градов скорее вонзит кинжал сам себе или встанет под расстрел, а от своего решения не отступится…
Фёдор и сейчас видит, как его взвод первым бросился на штурм оборонительных укреплений, преодоление которых назовут потом Брусиловским прорывом. И широкую градовскую грудь украсил третий Георгиевский крест.
Наравне с отважным сибиряком, отличаясь бесстрашием и боевой находчивостью, шёл и его товарищ Иван Стродов… Не виделись долго. Расстались ещё до тревожных событий в октябре семнадцатого. Фёдор встретил этот рубеж, оказавшись после ранения в госпитале. Иван остался служить отчизне. Отчизна… Русь… Расея… Старая и новая. Какой отдал он свою воинскую доблесть?
Проехали три деревни: Угольную, Хинь и Огородникову. За Огородниковой скатились на прибрежную равнину, скоро большое село Казачье. Карпыч спросил спутников, надо ли кому из них останавливаться для отдыха – те оба ответили отказом, чему кучер ничуть не удивился. Знакомая картина: люди хотят поскорее домой, только там и найдёт душа желанный покой.
Когда дорога с прибрежья свернула на восток и пошла по увалам в Бумашкинской пади, Фёдор ощутил прилив тревожной радости – вот-вот, совсем скоро, проедут какие-то версты три-четыре, и он увидит в стороне от просёлка родную заимку. Помнила о ней, хотя сроду не бывала, и Варвара Петровна. Помнила потому, что хотела, чтобы Фёдор, расставаясь, сказал приветливое слово и крепко пожал её руку.
Карпыч едва чуть не проскочил чуть заметную в глубоком снегу узкую колею, ведущую от просёлка на заимку. И круто остановив Серка, повернулся к Фёдору и спросил:
– Ваше сиятельство, вас до дому, до хаты, аль тут недалече, изволите пешком?
– Не смею беспокоить, сударь, – вставая, ответил Фёдор. – Спасибо и за то, что тридцать вёрст провезли в благополучии.
– Работа такая…
Фёдор вынул из внутреннего кармана шинели кожаное портмоне, достал десятирублёвый золотник николаевской чеканки и подал ямщику:
– Пожалста… за вашу заботу.
– Так много?!
– Не видел, чтоб у какого трудяги мужика было лишнее… Штофик выпейте… за моё здоровье. Угостите Варвару Петровну…
– Дай бог нам свидеться снова.
– Бог даст… Дорога в дом Фёдора Градова всегда открыта.
Фёдор пожал руку Карпычу, торопливо наклонился и, будто уворовав, поцеловал Варвару Петровну.
Серко взял с места размашистой рысью. Фёдор, закинув за спину рюкзак, пошёл по заснеженной тропе. Отмахав с полверсты, Карпыч обернулся и увидел одиноко маячивший на заснеженной равнине силуэт высокого человека, уже недалеко от заимки. Скоро он откроет калитку родного дома.
Две сети, мелкоячеистую ельцовку и покрупнее харюзовку, Кирсан поставил на новое место в верховье протоки накануне вечером. Было это в субботу. Погода стояла тёплая. Пока долбил пешнёй проруби, аж вспотел, как июльским днём на покосе. Однако усталости не чувствовал. Бывало, после такой работы еле-еле тащил ноги и, придя в зимовье, валился отдыхать.
«Лёд нынче тонок, – рассуждал про себя Кирсан, – на дворе январь, а мороз после рекостава, будто напустил на себя гордыни, мол, дело своё сделал, Ангару льдом покрыл – больше не взыщите»…
И как всегда, поставив сети, Кирсан порадовался тому, что на уху в любом случае попадёт.
Воскресное утро выдалось тоже тёплое и весёлое. Уж высоко над горизонтом, наполнив протоку ярким светом, возвысилось огнистое солнце. Над протокой, там, где стояли сети, кружилась стая ворон. Откуда столь слетелось? Раньше такого скопища Кирсан не замечал. Почуяли, хищники, добычу? Ждут, когда в проруби покажется снулая рыбёшка, и той будут рады, если вокруг всё уже съедено.
