– Да что нам толковать о том… Какая власть возьмёт силу, новая либо старая, ишо на воде вилами писано…
– Ты, Данилка, тово, будь поосторожней, – предупредил остроглазый Егорка. – А то, хоть ты и не купец али фабрикант, по головке не погладят.
– Ладно… Поговорили, хватит… Давайте лучше хлопнем по рюмочке, – согласился охотно Глеб и принялся разливать водку.
Тост «за знакомство с храбрым земляком, унтер-офицером Фёдором Градовым» торжественно провозгласил Глеб Тряпкин.
Выпили. Молча стали закусывать. После продолжительного пребывания в дороге на полусухом пайке Фёдор ел с аппетитом, не стесняясь прикладывался к блюду за блюдом.
«Как воевал, так и ест», – подумал Глеб, глядя на Фёдора. Между тем Фёдору и за столом на постоялом дворе чудилось, что он уже дома, что вокруг него, от души желая приветить дорогого и долгожданного гостя, с великой радостью хлопочут матушка Евдокия Ивановна, отец Павел Григорьич, жена, сынишка, сестрёнка. Нагрянут проведать ближние соседи – мужики и бабы с ребятишками. Все спрашивают – Фёдор коротко отвечает… И он, выпив напоследок стакан горячего чаю, спросил:
– Выходит, земляки, среди вашего брата кучера не найдётся?
– Как видно, ваша честь, – сказал Глеб. – Пока нет. Оно могло и быть, да одно плохо – вас в сани на солому не посадишь, а доброй кошевы, чтоб бархатом была обита, нету-ка. И колокольца под дугой ни у одной подводы…
– Да богатую кошеву и колоколец не обязательно – не на свадьбу…
– Дак и кони-то у нас не шибко бегучи. Попривыкли всё шагом да шагом. Словом, так…
– Так никак, – хохотнул Егорка и, вспомнив, что следом за ним в ограду вкатилась подвода в упряже со статным, серой масти жеребчиком, вёл которого под уздцы мужичок в широком тулупе и мохнатой папахе, и из кошевы выпрыгнула разрумяненная морозом, в плюшевой жакетке и пуховом платке весёлая дама, сказал: – Кучера, ваша честь, найдём. Тут на ночь устроилась одна молодка. Сейчас она гостит у знакомых. Придёт, поговорим. Места в кошёвке хватит.
Фёдор спросил, куда эта молодка едет – если не по пути с ним, так и незачем беспокоить. Ещё и раньше, по ветреной молодости, он не любил надоедать людям по пустякам, поэтому со временем устоялась за ним слава чересчур серьёзного человека. А что говорить о таком, как сейчас, по воле судьбы привыкшем больше делать, чем говорить.
– Кажись, мельком слышал, она из Рудника, ваша честь, – охотно ответил Егорка.
– Из Рудника, так по пути. Дорога туда рядом с моей заимкой проходит.
– А, знаю… Вспомнил: это про вашего деда Григория Градова говорили, что в одном рукопашном бою верх одержал над тремя турками.
– Сказывал: было дело…
– Внук пошёл в деда?
Потолковали ещё о том, как деревенские мужики восприняли провозглашение в Расее советской власти, смысл которой ими сводился к тому, что всё нужно разрушить до основания, а потом строить… Ну а пока Сибирь-матушка живёт вроде бы по-старому, люди ходят по той же земле, дышат тем же чистым воздухом, едят свой хлеб и пьют тоже свой ядрёный квас вперемежку с крепким самогоном. Правда, поруха и тут, на мирной многие века земле, кое-где уже началась. В том же Подкаменском похозяйничали охочие до чужого добра на усадьбе купца Трофима Пахомова. Смелее пошли нападки на зажиточных крестьян. Отравленные горькой приправой свободы набросились грабить церковное богатство безбожники.
Брать в толк и размышлять об услышанном от мужиков Фёдор не торопился. По зверю стреляют, когда его видят… Да Фёдор, хоть и увидит, вряд ли взведёт курок. Опротивела за два года до скрежета в зубах эта беспощадная и бессмысленная стрельба на войне. Гул её, ставший сигналом тревоги, колом в ушах стоит до сих пор…
Мужики, расстелив на топчаны кто что мог, шубы и дохи, улеглись спать. Из каморки, отделённой от прихожей драничной перегородкой, вышла в накинутом на плечи ситцевом платке средних лет женщина и, поздоровавшись сухо с Фёдором, принялась прибирать со стола.
Время клонилось к полночи. В семилинейной, висевшей под потолком лампе, стал потрескивать фитиль. Это означало, что скоро кончится керосин – пора и Фёдору на покой, и, спросив, где найдётся ему место прилечь, надел шинель и вышел на улицу. Морозило. С Ангары несло тягучим тяжёлым ветром. На высоком чистом небе мерцали яркие звёзды и кротко светила смахнувшая на ущерб в Деве тупорогая луна.
По двору из калитки прошли в дом друг за другом, обратив короткое внимание на Фёдора, женщина и мужчина. Фёдор подумал, что это возвратились весёлая дама и её провожатый, о которых говорил Егорка, и спустя несколько минут пошёл устраиваться на ночлег.
Выйдя из ночлежного угла в прихожую, Фёдор обратил внимание на склонившуюся над самоваром женщину. Она налила стакан и, поставив его на стол, повернулась лицом к Фёдору и спросила:
– Вам, сударь, налить?
– Да, я… Прежде, сударыня, здравствуйте.
– С добрым утром… – по её лицу искрой чиркнула улыбка и пропала в сумеречи раннего зимнего утра. Та это дама, о которой Фёдор слышал вечером, или другая?
