– Пусть кто другой веселится.
– А вот эта подойдёт? Послушаешь?
– Ага.
Яков Ефимыч первый куплет пропел:
Последние передал стихотворно:
Закончил и спросил:
– Ну, што скажешь, певец?
– Песня, как и сама любовь, нежная, тёплая, с отголоском гордой женской печали. Как подберу мотив, спою, – мудрёно ответил Кирсан.
– Вот и весели девок – не отобьёшься.
– Шутите, Яков Ефимыч. С потерей жены и сына я живу будто лишённый радости…
Часто, оборвав последний куплет, Кирсан умолкает и подолгу сидит, окунувшись в воспоминания. И всегда в памяти воскресает роковой тот день… И зачем тогда Кирсан отпустил одних Анну с сынишкой поплыть на остров за рыжиками? И неужели так было велено судьбой?
– Ах, Ангара-Ангара! Што ты натворила, осиротив меня…
Кирсан верит, что Ангара слышит его тоскующий голос. Слышит и, не ответив, быстрой водой относит в низовье. И не жди, старик, утехи. Она живёт по своему природному закону и отвечать, что делает, никому не обязана. Тысячи лет течёт по избранному пути и ни разу не вильнула ни вправо, ни влево. И бессилен ты, будь семи пядей во лбу, поколебать её характер. Она в любую пору, во все времена года являет свой неподвластный нрав, свою неизбывную силушку.
Так уж случилось, что всю свою отшельническую жизнь связал Кирсан с Ангарой. Он помнит миг, когда мальчишкой увидел её впервые. С матерью он шёл тогда со своей заимки в деревню Евсеево, что стоит на берегу, в гости к бабушке. С гребня Сватковского хребта, в открывшейся широкой долине вдруг ярко сверкнула голубая лента. Как лезвием, чиркнула она по настороженным ребячьим глазам.
– Мам, што это там? – махнул рукой Кирсашка под гору.
– Ты рази не знаешь? Ангара!
– Слышал, а увидел только сейчас.
– Ну, полюбуйся.
На берегу Кирсашка долго стоял, заворожённый бесконечным течением воды (и откуда её столько берётся?), дивился множеству чистых и гладеньких камушков. Дивился, не ведая, что Ангара станет неотъемлемым существом в его странно-загадочной жизни…
Потом он с интересом открывал в поведении реки всё новые извивы. Вот он, рекрутского возраста паренёк, наблюдает, как лютая декабрьская стужа пытается накинуть на реку ледяную броню. Ждёт Кирсаха – перед расставанием надо встретиться с невестой и сказать ей прощальное слово. Ждёт на другом берегу и невеста. А река, как назло, то ненадолго сомкнёт берега, то с малейшей оттепелью тут же разъединит. Так повторялось в тот год несколько раз, и, не дождавшись свидания с Аннушкой, парень ушёл в солдаты. Объясняться с девицей за Кирсана пришлось его матери.
Решающий момент рекостава настаёт, когда батюшка-мороз, взяв силу, не отступает недели полторы. Мечется тогда в бессилии раненой медведицей Ангара, стыдясь покориться, топит берега и громоздит на них стопудовые льдины. И так, не видя уступки, в конце концов усмиряется до весны. А там, уже в конце марта, река во всевластии принимается за извечно привычную работу – крошит теряющий крепость ледяной панцирь, протачивает прибрежные полыньи и уж скоро освободит русло для паромов и пароходов.
Летом, как никогда, Ангара, наряженная невестой перед свадьбой, полной мерой являет свою первозданную красоту. Смотри часами и не насмотришься на сверкающую под солнцем голубым огнём бесконечную ленту, и не поймёшь, чего в ней больше – чистой святой воды или безоблачного божественно чудного неба. Таинственно притягательно её ночное свечение, когда с поднебесной высоты попадали и купаются звёзды. Они то прячутся, то снова, соблазняя поймать ладонями, всплывают. Лови на счастье, Кирсантий!
Но и летом, напоенная долгими дождями и полноводными горными притоками, Ангара становится своя не своей. Не щадит она тогда, топя и снося, прибрежные селения, страшит людей подтопленными крутосклонными берегами. Помнит Кирсан небывалое летнее наводнение спустя несколько лет после возведения плотины. Вода поднялась выше её гребня и, казалось, что она, выдержавшая несколько ледовых атак во время рекостава, страшнее которых теперь не будет, рухнет, а с нею и мельница. Но рукотворная подводная скала выстояла, только правый, примыкавший к острову её конец на песчаном грунте снова подмыло, и в проран опять неудержимо устремился бурный водяной поток.
– Эка силища! Прорва!.. – изрёк тогда кто-то из мужиков-помольщиков, понаблюдавших за водопадом.
Напора воды для работы мельницы хватало, и проран распорядился нэпман оставить – для того, чтобы видеть, с какой силой померялись приангарские сибиряки.
