Журиха – и какая сила дала ей смелости?! – не растерялась и, захлопнув, укрепила западню запором. Сиди, голубчик, захотел калачей – ешь, сколько влезет! Погрозил Алёшка расправой да и приумолк до поры, пока баба не услышала покаяния и просьбы о пощаде… Говорят, что эта история докатилась до ушей прокурора Гвоздилина. Посрамлённого продотрядовца отстранили от дела, а вскоре след его пропал вовсе – слухи были всякие: что убили и труп сбросили в Ангару, или что скрылся, чтоб остаться живым, ибо чуял неминуемую расправу за свои самоуправные злодеяния. Бабке Журихе грозили судом за лишение государственного чиновника права свободы, но, видно, Гвоздилину хватило ума-разума понять, кто кого лишал человеческого права, и преследование вдовы прекратили за отсутствием состава преступления…
– Вот дак бабка! – почёсывая затылок, сказал Егор. – Ежели так поведут себя Иван с Марьей во всей Сибири, полетят клочки по закоулочкам.
– Будет ишо шуму-грому, – отозвалось несколько голосов.
А истории одна страше другой, но близкие родом, везли мужики попутно с хозяйственной потребностью ежедневно. Вот уж по Приангарью, грозя и настораживая, прокралась молва о том, что на мельницу к нэпману тайно являлась группа колчаковских офицеров с просьбой помочь продовольствием; что в Балаганске сформирована партизанская дивизия под руководством командира Николая Зырянова; что в нескольких сёлах учинены погромы, ограблены магазины, есть убитые активисты новой власти.
Закатная заря догорала. Фёдор видел, как на линии ещё не истлевшего горизонта, вынырнув из глубины, сломался последний луч-отсвет, и над поляной стала оживать прохладная сумеречь. Затухал и костёр. От кучи древнего смолья, собранного на пашне после плуга, осталось на следующую растопку несколько сучковин. Одну из них Фёдор взял и, держа обеими руками, задумался, словно археолог над извлечённым из-под глубокого слоя земли предметом тысячелетней давности. Сучковина была похожа на крюк, какие мужики привязывали на постоянно позади саней для зацепа верёвкой, закрепляющей какую-либо поклажу, чаще сено или солому. Повертел и подумал о том, что, может, отец или дед Григорий тоже держали эту сучковину в своих руках, намереваясь, когда расчищали пашню, приспособить её к делу, да каким-то образом выпала из поля зрения. А потом сучковина-крюковина попала в глубокую борозду и пролежала, пока не вывернул её оттуда жадный к пахоте отрок. Вывернул, а не знает отрок, как поступить с крюковиной – оставить ли её на всякий случай в хозяйстве или сжечь, чтобы не наводила на грустные мысли?..
Рад Фёдор прожитому дню. Был он прохладный и как будто понимал, что надо, подгонял: паши, мужик, паши! Завтра будет жарко, не разгонишься! Гнедыш твой, крепыш, и тот станет отлынивать. И Фёдор почти десятину припахал к тому, что уже было. А ещё денька три – заблестит под солнцем свежей пахотой вся поляна. И, заглядывая вперёд, видит пахарь, как под ласковым ветерком, словно морская волна, волнуется и шепчет колосом ядрёная пшеница. Ждёт Федор этого весёлого дня!
Он уж, послушав сытое фырканье стреноженных коней на меже поляны, было собрался в балаган на отдых – услышал позади себя глухой постук шагов и оглянулся. В сумеречи размыто маячил силуэт человека. Всё ближе и ближе. Кого Бог послал? Друга, недруга? Послышался усталый женский голос:
– Слава те, Господи! Нашлось живое! Приютите…
Слышать просьбу женщины о приюте в позднее время вдали от поселения было загадочно. В поиске пристанища бродит нищая? Заблудилась какая отважная ходить в одиночку по тайге за грибами и ягодами дюжая баба?
– Идите, идите, – тихо сказал Фёдор.
Путница короткими пугливыми шагами подошла к кострищу и села на стоявший рядом чурбан. На локте её правой руки висела пустая корзина. Снимать её она почему-то не хотела – то ли забыла, то ли просто так привыкла ходить с нею, что расставаться было жалко.
Фёдор бросил на угли смолевую щепь, не крюковину – кургузую корявину, та моментально взялась ярким пламенем, образовавшим вокруг небольшую световую чашу.
По лицу в мерцающих бликах света Фёдор в путнице узнал Варвару Петровну, ту молодую красивую даму, встретившуюся на постоялом дворе в Подкаменском. И не сказав, что однажды, года два тому назад, они встречались, стал ожидать, вспомнит ли его.
Тешит Фёдор себя мыслью о том, что милая дама вдруг, спохватясь, соскочит с чурбана и кинется на грудь с объятьями, его, приютившего её ночью у костра, будет благодарить за надежду на то, что, если попросит, выведет на прямую дорогу домой.
Варвара молчит. Руками и ногами тянется к ослабевшему огню и молчит. Так прошло минут десять. Фёдор уж подумал о том, что не спутал ли с радости-то Варвару с другой бабой! В сумеречи-то недолго! Да нет, на её, со следами усталости, загорелом лице та же постоянно светлая приветливая улыбка. Она, Варвара Петровна! Да каким же ветром занесло тебя сюда, голубушка?
