Проран остался. И пошло от него гулять по всему краю название мельницы – Прорва.
И потекла вспять река народного протеста. Мужики, являясь с помолом и просто взглянуть на нэпмановское чудо, всякий раз пускались в догадки, чем кончится эта окаянная продразвёрстка. Нету людям житья спокойного. Денно и нощно рыщут по сёлам, как волки по безжизненной тайге, нахальные продотрядовцы. Им нету дела, что осталось или не осталось у мужика в амбаре – раз появился с мандатом конфисковать всё, что ни попадёт на глаза, держась правой рукой за кобуру с наганом, приказывает отдать. Не отдашь – пеняй на себя. Пойдёшь под крутой революционный суд, а то и без всякого суда, смотря по тому, какой был разговор, получишь в лоб пулю. Но и мужик, это с виду вроде бы он смирен, покладист, любит даже посмеяться и сам над собой – да всё до поры до времени, рассердишь – он даст тебе понять, кто есть кто…
В тот летний день накануне праздника Святой Троицы на берегу возле плотины сошлись пятеро мужиков, приехавших с соседних заимок. Знакомые уже читателю Глеб Тряпкин из Тыргура и Егор Тяпкин из Гречохона сидят на чурках рядом и, как давние друзья, участвовавшие в сооружении мельницы, слушая её однообразный рабочий шум, переглядываясь, улыбаются. Они довольны, что мельница вот уже год работает без останова, и всем своим видом хотят показать другим сидящим с ними мужичкам – Гавриле Бирюкову с Харинской заимки, Петру Рябцеву из Тымырея и Роману Копытову из Кутанки, – чтобы оценили их заслуги. Однако разговор начался о другом. Ловкий привлечь внимание собеседников Гаврила Бирюков вынул из кармана поношенной триковой куртки вчетверо сложенный лист плотной бумаги.
– Слушайте! – развернув бумагу, сказал Гаврила. – Письмо от главного губернского управления.
– Ого!
– Прямо оттуда? На Харинскую заимку? – слышит Гаврила сомнительные голоса.
– Говорю, как написано… Слушайте! «Воззванием» называется…
– Слыхано ли, штоб когда большой губернский чиновник слал по заимкам депеши? – возразил опять Глеб Тряпкин. – Не врёшь, Гаврила? А то, слышно, на вашей Харинской заимке живут сплошь и рядом шутники-затейники. Это ваш такой человек по имени Пантелей Чирков? Огород у него ветром горожен… Все грядки однажды, на горе хозяйки, изрыл соседский боров. Хозяйка на Пантелея с горячим ухватом, а он, защищаясь, кричит лихоматом: «Кабана проклятого скарауль да побей. Это он наповадился бродить из тайги за едой готовой…» А тайга от Харинской за сотни вёрст.
Досадил смешным укором Глеб прикованному к бумаге простодушному Гавриле.
– Слушайте! Дело всех, у кого отняли, касаемо… Так вот… написано. Читаю, как есть: «Граждане подкаменских деревень и заимок! К вам, хозяевам плодородной приангарской земли и завидных подворий, обращаюсь я, главный управитель Прибайкальской губернии Говоркин со словом покаяния за грехи подвластных мне мелких и крупных чиновников. Это они, дабы показать во всём власть свою и глупое усердие, учинили над честным народом жестокую расправу за их богопослушную жись…»
От натужного чтения лицо Гаврилы покрылось росинками пота, и, прервав, он посмотрел на товарищей. Те сидят онемело с полуоткрытыми ртами и в свою очередь с удивлением взирают на Гаврилу. Вскочил Глеб и зло крикнул:
– Врёт Говоркин, как сивый мерин! Грабили по его указке, а тепери виноватых ищет!
Другие мужики согласно кивнули головами. Гаврила, переведя дыхание (явно было, что работа не по его плечу!), продолжал читать:
«Ноне устанавливаю ограбленное добро возвернуть хозяевам, то есть тем, кто наживал его трудом и потом… Но впредь утверждаю бесчинства ни под каким предлогом не учинять, а к учинившим таковое будут приняты строжайшие меры наказания…»
– Вот и всё! – радый, что осилил, сказал Гаврила.
– А подпись и дата имеются? – спросил Глеб.
– Всё честь по чести…
– Знать, бумага настоящая?
– У меня, Глеб, сумления нету-ка.
– У тебя, може, и нету, а у меня родилось.
– Ты не баба, штоб родить…
Егор, Пётр и Роман порознь, один за другим, каждый согласно привычке, хохотнули и, оборвав смешок, виновато приумолкли, ожидая, чем закончится спор.
– Про баб тут Гаврила сказал не к месту… Не нашёл, што серьёзно. А у меня это сумленье-то коренное. Послушай, ежели не веришь. Скажи-ка, каким это таким манером бумага из губернского города попала на Харинскую заимку. Уж не почтовой ли тройкой? Её там сроду никто не видел…
– Сорока на хвосте принесла, – тихо, про себя сказал кто-то – Егор, Пётр или Роман. – Прилетела и сбросила письмо в ограду… – опять украдчивый безобидный смешок.
Но время – делу, потехе – час. Обнаруженное Гаврилой в притворе калитки и взятое с собою в поездку на мельницу на всякий случай письмо навлекло глубокие раздумья. К тому же выяснилось – подобные письма, вызвав среди ограбленного и одаренного награбленным люда не шутейный переполох, появились во многих приангарских селениях.
