…Между тем, густо дымя самокрутками и поясняя, у кого какой прижился на огороде и даёт отменный урожай табак, мужики вели неспешный разговор. Всё время сидевший молчаливо сосредоточенным Ромаха Копытов из подтаёжной Кутанки насторожил товарищей, сказав, что оглашённое Гаврилой воззвание – провокационная листовка местных противников новой власти. Станет тебе каяться большой губернский чиновник во грехе! Это кто-то из своих приангарских придумал, чтобы взбудоражить людей. Много ли надо огня, когда сложены смоловые поленья, чтобы разгорелся большой костёр? И покатилась по извилистым сельским просёлкам, как вспугнутая шальным ветром из тенистого прибрежного распадка, говорливая волна, неугомонная мирская молва: «Эй, паря!.. Знаешь ли, дева?.. Говорят: там-то и то-то…» – и завязывается долгий разговор.
В пылу азарта набралось новостей у мужиков и сейчас. Ромаха Копытов в подтверждение своего довода о том, что по сёлам и заимкам разослали провокационную листовку, напустился рассказывать об увиденном им самим на поле. Едет Ромаха к знакомому мужичку на Заплываевскую заимку разузнать, не найдётся ли у него взаймы пуда два-три семенного ячменя. На залежной поляне возле берёзового перелеска, скрывавшего заимку, смотрит, пашет мужик. Двухлемешный плуг. Пара сытых лошадей. Залежь поднимает не какой-то ещё недавно обездоленный мужичонка, а бывший унтер-офицер Фёдор Градов. Вот те на! Вот и верь молве, что де градовское подворье разграбили. Полюбопытствовал Ромаха, что и как, похвалил Фёдора за здоровую мужицкую хватку. Отвоёванную у тайги ещё прадедом Демидом пашню отобрали и передали в аренду гладышевской артели, так Фёдор нашёл выход, чтобы снова стать хозяином. Одну лошадку, доморощенного Гнедыша, отдали старому владельцу коммунары, выходил его Фёдор, и теперь коняга ходит по борозде коренником. Двух других лошадок, Сивку и Бурку, посовестившись пользоваться чужим добром, привели во двор сами хозяева из соседних заимок.
Мужики, подмигивая друг другу и кивая головами, дивятся. Ничего особенного Гаврила вроде бы и не сказал. Не диво же, если вернувшийся с войны природный крестьянин-сибиряк, стоило едва оглядеться, взялся пахать залежь, землю, года три-четыре назад ещё служившую пашней и дававшую какой-никакой хлеб. Запала в душу тревога: не обернётся ли вольный-невольный возврат собственности из-под одной крыши под другую новым приливом ещё не остывшего от недавней драки вечно жестокого зла?
– Так и будет, ребята, – подоспел к разговору Кирсан. – Вот те крест: так и будет! Зло со злом рядом никогда в мире не жили. И не будут. Поодаль-то и то покоя не знают. А тут, считай, бок о бок сойдутся – усадьба на усадьбу, село на село. Кто усмирит? Никто! Будут бить-колотить друг дружку, пока не обессилят.
– Однако… – согласились Пётр и Ромаха. Егор и на этот раз, посмотрев на ожидавший очереди мешок с зерном, промолчал. Что творится вокруг, Егора пока не касается. У Егора ни хлеб, ни скотину не тронули, нечего шибко было трогать, а на чужое не зарься, не проси. Зато Кирсану выпал случай, считай, после пуска мельницы первый раз отвести душу с равными себе мужиками. Мужики, конечно, насчёт свойства другого мнения – Кирсан им не ровня, состоит в большой промысловой артели и считается главным помощником самого нэпмана. Это уж, брат, тебе не мужик-лапотник за сохой! Под его началом чудо-мельница!.. Но Кирсан мужикам по нраву – своим положением, замечают, не кичится.
И повествует Кирсан былинно, на потеху мужикам (весть привезли помольщики со Сватковской заимки), как бабка Журиха держала полсуток под домашним арестом продотрядовца Алёшку Мутина. Наповадился этот ярый активист непрошеным гостем к вдове, объявленной «эксплуататоршей» за то, что в сенокосную пору, либо в посевную да на уборку урожая нанимала мужиков. И обобрали бабёнку, казалось, уж до нитки, нет, Алёшка по наводке «стукачей», всё ещё зарясь на мелочи, шёл проторенной тропой. Заявился как-то Алёшка под вечер (ехал из дальних бурятских улусов) развязно хмельной и страшно голодный. Револьвер на стол.
– Хозяйка! Самогону, закуски!..
– Да где што взять-то, голубчик… Всё чисто-гладко – ни в амбаре, ни во хлеву…
– Врёшь! Знаю: есть калачи… Недавно состряпала и спрятала в подполье.
– Бог с тобой… Откуда те знать-то бы?
– Откуда – тебе не положено…
И Алёшка, не теряя времени на уговоры строптивой хозяйки, шмыгнул в подполье.
