– В сумке будешь носить в поле пищу… что подадут… Хозяева разные, да еда, скорей, похожая – хлеб, молоко, яйца, а может, у кого случится кусочек мясца или сальца. Что дадут, то и бери. Сам много не проси…
– Ладно, мам… Понял, – и, взглянув на отца (ожидает, когда кончит завтракать!), поднялся из-за стола.
– Ну, путешественник, готов? – Василий Иванович положил на Санькино плечо руку.
– Ага…
– С Богом, родной, – перекрестила мать. – Будь осторожнее, ни с кем, если кто встренется, не связывайся, иди тропинкой своей.
Когда вышли на берег, из-за Угольской горы поднялось солнце, и речную долину, открыв глазу её широкий простор, озарил яркий вольный свет. В его купели изредка появлялись над водой разрозненные кудельки тумана и, поиграв, пропадали бесследно.
– Не помешает… – подумал Василий Иванович и оттолкнул лодку от берега.
Лёгкая лодка-плоскодонка шла ходко. Саньке, сидевшему на корме с шестом, казалось, что её тянет на канате невидимый богатырь Водяной, а не отец с натугой гребёт вёслами, упершись ногами в поперечину.
Санька, будто почувствовав, что за его спиной кто-то стоит и наблюдает, как лодка, удаляясь, приближается к западному берегу, вдоль которого растянулась на добрую версту деревня Бейтоново, оглянулся. На родном крутосклонном прибрежье увидел машущий поднятыми руками силуэт человека в белой рубашке. Лёха!.. Прибежал проводить – ранним утром-то спал крепко и не чуял, как братка собирается в дорогу. Машет – доброго пути желает и счастливой встречи с дядей Романом. В ответ Санька помахал шестом.
Пристали к пологому берегу выше мостков для причаливания катера, служившего переправой Подкаменское – Бейтоново. Санька вспомнил, что об этой переправе учитель говорил интересное: что она такая, где катер с керосиновым двигателем, единственная на обширную округу и соединяет несколько правобережных сельскохозяйственных районов с шахтёрским городом и крупной железнодорожной станцией; что на этом пароме переправлялся известный командир чоновского отряда Иван Стродов, чтобы усмирить повстанцев во главе с унтер-офицером царской армии, трижды георгиевским кавалером Фёдором Градовым…
В груди дрогнуло, запершило в горле, отяжелели веки. И Санька, сдерживая слезу, всхлипнул – жалко расставаться. Как они тут все – и мать с отцом, братишки Лёха, Толян и Кольша, маленькая сестрёнка Маша – будут жить без него? Кто наловит на Иде ельцов и накормит?.. Да што теперь? Не возвращаться же обратно? Вернись – поднимут на смех, и клеймо труса останется на всю жизнь. И Санька, повесив на правое плечо сумку, сказал:
– Ну, тять, я пойду… Надо торопиться, а то скоро жара наступит.
– Держись берега, от Ангары далеко не отходи, чтоб не заблудиться. Так до самого Калачного. Храни тебя Господь.
Санька поглядел в синеющее низовье Ангары и подумал о том, что мог бы в это село Калачное, соорудив плот, легко добраться и по воде. Так-то уж точно не заблудился бы. Жаль, поздно хватился! Будь наперёд умнее.
Идёт Санька по верстовой бейтоновской улице, где дома большей частью окнами на Ангару, и удивляется – ни одна собака, слыша шаги, не тявкнула. Высунет из подворотни морду и спрячется. Боится гавкнуть или отдаёт дань уважения юному путнику с походной сумой? Санька, зная собачьи повадки ожидать подачку, приготовил лепёшку – не понадобилась: улица, будто кто её прямо на Санькиных глазах отсёк огромной секирой, кончилась. И, словно белая лебедь, справа на прибрежной возвышенности показалась церковь. Это на неё всякий раз, когда выходила на свой подкаменский берег, подолгу смотрела и тихо читала молитвы мать. Свою деревянную церковь подкаменцы разрушили в тридцатых годах, а бейтоновская, конечно, разграбленная, сохранилась и на расстоянии, через Ангару, откликалась богочтимым людям.
Санька, завороженный благостью «лебёдушки», приостановился. Стоит и, затаив дыхание, смотрит. Белостенное здание с пустыми провалами окон, с поблекшим куполом и покосившимся крестом навеяло чувство грусти и благоговения. Хочется зайти вовнутрь и посмотреть. Заходи! Паперть цела, приоткрыты двери. А наказ отца никуда не сторониться? Так ведь церковь-то рядом, не в стороне…
Ранили душу леденящая пустота и осквернение того, что некогда наполняло её красотой.
В южный проём окна, напомнив Саньке о его долге идти к дяде Роману, заглянуло солнце. А мысли, жужжа, ошалело кружат, как в медоносную пору пчёлы… Вдруг послышался тихий звон. Почудилось? Насторожился. Нет, слышит. Вот он, коснувшись чуткого уха, разросся и, постепенно теряя силу, растаял за горизонтом. Колокольный звон показался, чтобы известить, что он жив, только долгое время таился. Помнит, сказывала бабушка Прасковья: колокольный звон – голос небесной власти. Когда в Подкаменском сошлись в ярой драке белые и красные, то батюшка Кохандий погнал звонаря Игнашку на колокольню. Тот, радый благостному делу, ударил во все пять колоколов. Услышав звон, супротивцы прекратили стрельбу и разбежались в разные стороны.
