Слушали Мавру, не прерывая – утешила до поры до времени души любопытных.
И надо же, в эту минуту благоразумного согласия выскочил на круг пред народом пастушок Санька и, комкая слова, затараторил:
– Я тож скажу… Мне надо… О тётке Мавре. Она добрая. Всё у ней ладно. Умеет варить вкусный борщ. Знат интересну сказку… Боле её не ругайте! – выпалил и, как в кусты зайчонок, юркнул в толпу.
– Спасибо те, сынок! – перекрестившись, тихо молвила Мавра. – Дай бог те здоровья да счастья!..
Подивились люди Санькиной смелости и стали ожидать, что скажет Никита Фомич дальше. Собрался что-то поведать – уже держит, разглядывая и шевеля губами, в руках развёрнутую бумагу.
Толпа нетерпеливо пошатнулась – наговорились, пора расходиться по хатам. Да вот напасть – житейская история, которой в иное время не придали бы серьёзного внимания, стала предметом политического смысла. Накануне схода Никита Фомич получил из района депешу с указанием «разобраться и доложить по существу…». Разбираться надлежало с жалобой, подписанной безымянным «очевидцем».
– Слушайте, – сказал Никита Фомич и стал читать: – «Артельский пастух Гарма Балдаев и пастух частного стада Роман Иваныч организовали бой быков – одолела страсть увидеть, какой сильнее, колхозный или калачинский. Победил артельский бугай. Слава ему, а стало быть, и колхозному порядку!.. Но чему радоваться – что ни говори, а бычью драку пастухи затеяли для подрыва колхозного движения… Не это ли среди нас прячутся явные «враги народа»? Главный из них – царский солдат – и есть враг советского народа…»
Никита Фомич, положив крамольную бумагу на стол, оглядел онемевшую толпу. Ни шороха, ни звука – окаянная тишина! Никита Фомич, конечно, знал, что жалоба – бесподобная кляуза – сжечь да плюнуть, однако отвечать надо, доказывая её сущий бред. И право вынести приговор представил людям.
Роман Иваныч вынул из сумки рог и положил на стол. Прибрал с поля ярого сражения, будто кто сметливый подсказал хранить на случай, если станут досаждать укорами за недосмотр. Тогда пастух, показав обломок, хотя бы объяснит, что ничего столь вредного уж и нету, ибо бычья утрата день-деньской ходит рядом с хозяином. Роман Иваныч, тревожась, даже размышлял о том, нельзя ли злосчастный рог прикрепить к торчащему пеньком корню, о чём спрашивал ветеринара Герасима, но Герасим, хотя и был под хмельком, ответил твёрдо: ни в старинных, ни в новых книгах по этому делу указаний не видел…
Объясняет пастух, как случилось, что быки по своей природной воле вызвали небывалый переполох, что Гарма Балдаев, увлёкшись забавой, нарушил уговор не подходить в этот день со стадом близко к Еловой пади; что сам Роман, понадеявшись на собрата, тоже оплошал; и что, если люди его винят вплоть до объявления врагом народа, он готов уйти в отставку.
И, о боже, какой грозный поднялся тут шум, слившийся в один устрашающий голос. Люди в пылу жажды правды грозили жестокой расправой неизвестному им «очевидцу» и сокрушались, не видя его рядом. И какая радость – не нашлось глупца подлить в распылавшийся огонь масла!
Из толпы вырвался зычный голос:
– Земляки, простим тем, кто, живя правдой, ошибается… – говорил Остап Кацуба. – Не треба на виселицу тех, кто, творя доброе, оплошал. Можа, и те, кто нашёл врагов народа, тож заблуждаются, яко слепые котята… Гражданская война закончилась. И надобно россам жить в мире… Врагов народа, зрю сердцем, зробили ево враги, ибо сам народ быть врагом себе не рождён… Спасибо, що слухали.
– Браво, Остап! Браво!.. – понеслась со всех сторон гулкая здравица.
Санька стоял, прислушиваясь к ликующим голосам и думая о том, что его ждут дома мать с отцом, братишки Лёха с Николкой, сестрёнки Таня и Маша; что сегодня узнал много нового, чего не увидят его сверстники.
Звонкое протяжное «ку-ку, ку-ку» Санька услышал, когда вошёл в переулок, взявший своё начало почти от самого крутосклонного ангарского берега и протянувшийся сажень на двадцать возле осевшего от старости плетня до хохлатого черёмухового куста. Откуда прилетела безгнездица? В экою-то пору! Вечером да ещё в деревне быть кукушке – неслыханное диво! Слышат её призывный голос чаще в начале лета.
Санька, чуть вздрогнув, остановился и поглядел вокруг – никакой птицы ни на плетне, ни на соломенной Мавриной хате. Уж не Мавра ли (поди, говорят не зря!) пугает своими причудами?
«Да що ж ты, милый, придумав? – будто слышит в ответ Санька. – Я ж тоби, яко мать родненькая»…
Загадочное кукуканье повторилось и, насторожившись, Санька уловил, что идёт оно от черёмухового куста. Подошёл и видит: на толстой сучковине сидит в белом платье девчонка. Дашутка? Она! Распустила, как русалка, длинные русые волосы. Утром носилась по луговине, размахивая косами с алыми лентами. Зачем распустила сейчас? Рада подичиться!
– Ты што это по кустам вздумала лазить? Не маленькая! – с видом строгого пастушка сказал Санька.
– Испугался?
– Чего пугаться-то? Не в тайге дремучей…
– А я подумала, што, как услышишь «ку-ку», побежишь к бабе Мавре спасаться.
