В полдень, когда стадо паслось в перелеске, возле знаменитой борозды, впервые проложенной трактором, где Санька оказался тоже впервые, он увидел заросшее высокой ветвистой травою поле. Стоят рядом два приметно оформленных щита с надписями. Надпись на первом гласит: «Здесь 20 июня 1929 года тракторист Фёдор Исаков на тракторе «Фордзон» проложил первую колхозную борозду»… На другом: «Опытное поле учёного П.Л. Гончарова». Про «Фордзон» Саньке понятно – дали колхозу трактор. Радости нет предела… Молодой тракторист Федя Исаков под возгласы ликующей толпы на тракторе с трёхлемешным плугом прокладывает глубокую борозду. А что за опытное поле учёного Гончарова? Зачем оно тут? Санька не знает, да узнать особого желания нету – что забивать голову пустяками?
Пока пастушок рассуждал, стадо накинулось было на ярко-зелёную траву.
– Отгоняй, Сань, отгоняй! – кричит дядя Роман. – Туды нельзя!
Почему же нельзя? Корм-то отменный! Наедятся коровушки вдоволь и на радость хозяюшкам прибавят вкусного молочка. Но раз дядя Роман подпускать стадо к красивому полю не велит, значит, оно какое-то особенное. Допытываться сразу не стал, а после скоро и забыл – ну, видел поле с пышным травостоем, и что особенного? – пусть все видят да любуются…
А на стойбище удивила змея. Санька, с полчаса полежав в балагане, ушёл на берег порыбачить. Ельцы на свежих кузнечиков брались хватко. Не заметив, сколь прошло времени, выбросил десятка полтора и пошёл к костру жарить. Взглянул на балаган, а с перекладины, подняв точёную голову, уставилась змея. Обомлел Санька, стоит недвижимо, не зная, что делать. Потом замахал руками, дескать, уползай, заблудилась што ли, никто тебя, кусачую, сюда не просил. А змеюга, слушая, уходить не торопится и, кажется, будто даже смеётся, ожидая от Саньки подарок. Дождёшься – возьмёт хворостину да пришибёт! Ага, нашёл простушку! Пока пастушок подглядел потяжелее хворостину, змея скрылась, словно тут же, возле балагана, провалилась сквозь землю.
Пришёл дядя Роман – отлучился добыть в ближнем прибрежном леске берёзовый корешок, чтобы смастерить новую трубку. Сообщение о появлении опасной гостьи не удивило.
– Показывалась мне эта хитрунья, раза два, вот, как ты, видел, – сказал дядя Роман, выбирая из-под пепла живой уголёк, чтобы разжечь трубку. – Посмотрит да и уползает в свою обитель… Наверно, это хитроглазый уж, а не ядовитый змей. Уж, говорят, даже припадает к коровьему вымени добыть молочка.
– У, какой хитрец! То он и быстро скрывается, штоб не убили, – сгоняя остатки страха, сказал Санька и принялся зажаривать на ожившем костре ельцов.
Водимый дядей Романом, к исходу четвёртой недели Санька обошёл подворий пятнадцать. Интересно было впервые посмотреть на дома, хозяйственные постройки, послушать речи хозяев.
Дома, большей частью из выстоявшегося сосняка, особо не отличались друг от друга изящной отделкой. Зато село обрело славу хлебного края. Шли и идут сюда люди за милостыней и с желанием поселиться на жительство. И что ни подворье, то и прозвище – без него хозяин вроде не хозяин, подворье не подворье. Прозвище, как богатое состояние, затмевая иной раз природное имя, передаётся по наследству… Вот вам Мутины – Безруковские – пошло от того, что хозяину оторвало руку молотилкой; Сарган – Турусановские – потому что хозяева большие мастера на досужие разговоры, турусы разводят… И так – всем сёстрам по серёжкам…
Сегодня пастухам предстояло идти на ночлег к председателю колхоза Никите Фомичу Петрику. Встречу в его доме Санька, стыдясь показаться в полинявшей добела ситцевой рубашке и обшарпанных ботинках, ожидал с беспокойством. Приходила даже мысль о том, что лучше ему не ходить, пусть явится дядя Роман один, а Санька побудет у дальней материной родственницы Насти Серёдкиной. Но дядя Роман сказал, что обходить неудобно – хозяева настроились пастухов принимать и могут обидеться, если обойдут стороной.
Солнце только что спряталось за Красную гору, когда они подошли к председательской усадьбе. Дядя Роман присел на крашеную лавочку возле тоже покрашенной тесовой калитки, а Санька, отступив на два-три шага, стал рассматривать дом. Конечно, председателю молодого, но уже овеянного славой колхоза, негоже было бы ютиться в хохлацкой мазанке. Сам строил или поселился в кулацкий готовый? Как бы то ни было – дом всё одно красовался нарядом, как бравый жених перед свадьбой… Вышла молодая красивая женщина в нарядном сарафане и, назвав себя Марьей Дмитриевной, попросила пастухов подождать хозяина в доме.
– Спасибо, хозяюшка. Побудем здеся, – польщённый вниманием, ответил Роман Иваныч и закурил трубку.
