– Солнышко, покажись! – шепчет Санька, отбиваясь от страха. Боится пастушок и за дядю Романа, и за Дашутку, за отца с матерью, за сестрёнок и братишек, за зайчонка и тетеревят – что будет с ними, если солнце спряталось надолго?
Дядя Роман, глядя на присмиревших у костра ребят, радый осенившему его откровению, сказал:
– Не страшитесь, дети!.. Случилось затмение солнца… Не вините, что не молвил сразу.
Что поделаешь, впопыхах забыл старичок, что ещё подростком, приходя с дружками в церковную обитель, слышал от евсеевского дьячка-грамотея, что бывает такое чудное природное явление – затмение солнца, когда его, наводя тень на землю, закрывает луна…
И вот солнце стряхнуло остатки сизой тени и вспыхнуло неоглядно разгоревшимся костром по всему небу. Отовсюду понеслись весёлые голоса. Гудят серебряной звенью берёзкины сёстры-серёжки. Весело кукует безгнездица-кукушка. И, хмелея от тепла и света, пошёл по-молодому резвиться было уснувший в сумерках лес. Санька с Дашуткой отбегают на берег Ангары и, ликуя от радости, плещут водою друг на друга. А дядя Роман, глядя на них, улыбается – старику любо вспомнить, что когда-то и сам был молодым и тоже любил порезвиться…
С утра хмурый, с позывом на ненастье, к полдню день разгорелся – хмарь рассеялась, и небо открыло взору бездонную голубизну. Смотри час, второй – устанут глаза, а отяжелевший голубой поток льётся на тебя, не иссякая. Тишина. Сморённые солнцем, молчат берёзкины серёжки. Добравшись до водопоя, присмирело стадо. Только в густой траве звенит стрёкот кузнечиков.
Сегодня у пастухов праздник – день рождения дяди Романа. Саня, поздравив, вручил ему скромный, да очень нужный подарок – носовой платочек. Но Роман Иваныч ещё вчера забежал в винополку и купил четушку пшеничной водки. Утром хозяйка Христина Прокопьевна, жена кузнеца Никодима Мухлаева, собрала праздничный обед (ненароком проговорился дядя Роман), кроме обычных пастухам молока и яиц с куском сала, положила блинов и сметаны.
За столом – накрытой едой скатертью – дядя Роман выпил стопарик водки и, пожевав понемногу того-другого, принялся (что случалось с ним весьма редко) рассказывать байку – про цыгана-конокрада Конопельку.
– Што с им было до базара, Санёк, не знаю, только догадываюсь, што конягу увёл от небогатого мужика и, как потом понял, с какой-то хворью. Известно, ворованному коню, как и дарёному, в зубы не смотрят. Чё делать? Одно – сбывать! Выкупал в речке конягу, вдоволь накормил овсецом, повёл на людный городской базар. Шум. Гам. Кипит торговый котёл… Конопелька с конягой в сторонке возле широко распахнутых входных ворот. Держится по-хозяйски – на торжище не новичок. Улыбается, приветствуя прохожих – дескать, подходите, друзья, поглядите конягу: не сопата, не горбата, животом не надорвата… Продаётся, может и поменять, если замена лучше… Подходит мужичок в сером поношенном армячке и, не говоря ни слова, берёт конягу за повод.
– Ша! Спроси, што стоит, – говорит Конопелька.
– Лошадь моя… Ты украл её, варвар!
– Видел, што ль?..
– Видел!..
– А што ж, родной, не сказал?
– Думал, што чужую уводишь.
– Ну, родной, так и думай – печалиться не будешь…
Отошёл мужичок от Конопельки с думой о том, что вести спор с конокрадом всё равно, что бросать камни в глубокий омут…
Санька слушал байку внимательно, но ни одна смешинка не пробежала по его задумчивому лицу. Дядя Роман и на байку-то соблазнился ради того, чтобы развеселить Саньку – ещё позавчера заметил его скованность, но вопросами досаждать не стал. Не развеселил и цыган-конокрад Конопелька.
Как-то вдруг нахлынула жгучая тоска по дому. Надо бы прибавиться радости – скоро в родной край, вот придёт на смену брат Лёха, и отправится к отцу с матерью… Будет веселья-радости от встречи с дружками – наверно, ждут, чтобы услышать о том, каково быть пастушком. Нет, тоска-печаль ходит-кружит, не отставая. Даже ночью, ей бы тоже спать, не даёт покоя. Минувшей ночью видит сон, будто мать, выйдя ранним утром на берег Ангары и глядя на бейтоновскую церковь, молится: просит Богородицу уберечь её сына от всякой лихонапасти. Мать кроткая, чуткая, ранимая, конечно, беспокоится – где спит-ночует сынишка, что ест-пьёт? Где и как укрывается от дождя?.. Вот откуда пришла печаль-то – от тоскующей материнской души! Издалека, а дотянулась. Пришла по вековой тропе, по которой держал путь Санька в Калачное. И нет силы отмахнуться. А надо ли, если она родная? А тоска, хоть пусть и родная, невидимой силушкой сжимает сердце, и кажется Саньке, что всё вокруг тоже охвачено вселенской печалью. В пути со стадом ещё спокойней – отвлекают то птичьи голоса, то вдруг показавший голубую головку звонкий колокольчик, то древний, в ширь саженью, лиственничный пень. Встанет пастушок возле такого богатыря и представит, что когда-то здесь, подпирая голубую высь, росло могучее дерево. Но осталось от него то, что давало ему долгую жизнь – смолистые корни; и дядя Роман говорит, что если их не потревожат, то могут лежать в земле вечно. Всё, что хранит земля, долговечно…
