Тих и светел в Приангарье сентябрь. Утро дышит прохладой, а днём умеренно тепло. Любит эту пору Игнатий Петрович. Дышится легко и свободно. Если бы не война. Сводки Информбюро ранят. Солдаты наши отступают. Там, на западе, представлял, пылают города и сёла, в крови земля, а здесь, в Приангарье, тихо. И войны будто бы нет. Мучает ожидание, что же будет дальше? Хочется заглянуть вперёд. Хотя бы месяца на три. Нет, мало! Что сделаешь за три месяца? За это время фашиста не одолеешь…
Вечером, уже в потёмках, механик Константин Проскурин принёс заказ – отремонтировать полувал.
– Завтра к вечеру надо, – сказал и ушёл.
– Ладно.
Игнатий Петрович подумал, что с работой управится раньше. Явится механик справиться о делах, а он скажет:
– Возьмите, Константин Дмитриевич! Готово.
Утром осмотрел полувал повнимательнее и понял, что обновить нельзя.
Шлицы как бритвой срезало, будто их и не было вовсе.
Присел возле станка, задумался. Впервые такое случилось: обнадёжил токарь механика.
Константин Дмитриевич заглянул попутно в токарный цех часа через два.
– Ну, что Петрович!
– Плохо, Константин Дмитриевич, – токарь повертел в руках закоптевшую от нигрола увесистую железяку, невесело обронил: – Отслужила своё эта штука. Только в утиль гожа.
– Не для того принёс. Ничего нельзя сделать с нею?
– В наших условиях – невозможно.
– А ты покумекай, паря. Полувал нужен позарез. Приказано срочно отправить в действующую армию «натик», а он без полувала стоит.
– На фронт?! М-да. Сложная задача… – прикинул. – Есть один новый полувал. Поставьте.
– На фронт новый поставим. Нам нужны ещё такие части для других тракторов. Готовить придётся, пока есть образец.
Весь день до поздней ночи, без отдыха, простоял Игнатий Петрович у токарного станка. Кроить деталь пришлось из двух изношенных – вырезал поначалу живые куски, потом срастил их резьбой, выбрал шлицы-канавки.
Ужинал тут же, на верстаке. Съел несколько варёных картофелин с солёным огурцом, два яйца. Хлеба – тоненький ломтик. Склонив голову на колени, с полчаса вздремнул.
Проснулся, когда в мутные от копоти окна мастерской несмело просочился рассвет.
Спохватился: деталь надо закалить. Пошёл в кузницу, расшевелил горн и положил полувал в огонь. Не ошибиться бы, до какой температуры держать. Припомнил: сталь, из какой заводские умельцы мастерят полувалы, положено накалить до бордового цвета и опустить в автол. Вода не годится – металл от быстрого охлаждения получится хрупкий, не выдержит натугу. Когда всё, что следовало, сделал, залюбовался воронёной поверхностью детали. Легонько тронул молотком – зазвенела тонко и ровно, словно натянутая на балалайке струна. Закалка удалась: сростной металл взялся в единое целое. А после шлифовки полувал стал походить на заводской.
«Молодец Игнатий Петрович, – думал он про себя. – Отгрохал на диво! Только большой спец отличит самоделку от заводского изделия».
Горд был Игнатий Петрович – благодаря его умению не простоит трактор в колхозе, а тот, что назначен к отправке на фронт, тоже уйдёт вовремя и в надёжности.
Весь день жил Игнатий Петрович под впечатлением радости. Светло-карие глаза сияли, озаряла по-детски кроткая улыбка осунувшееся лицо.
И было бы всё так же светло и празднично на душе, если бы не разговор с кладовщиком Яшкой Трофимовым, худосочным от частых попоек, рябым мужичонкой. Скараулил Яшка ввечеру Игнатия Петровича у выхода из мастерской, остановил:
– С уговором к тебе, Игнатий. Подпиши накладную…
– Это ещё какую?
– Обыкновенную, – Яшка лепетал вполголоса. – Што ты, Игнатий Петрович Маньков, мэтээсовский токарь, взял из склада новый электромотор.
– Я ничего у тебя не брал, Яков Гордеич. Почему должен подписывать?
– Какой ты непонятливый, Игнатий. У меня потерялся электромотор. Чтобы с меня не взыскали, надо бумагу.
– Нет, Яков Гордеич, подложный документ удостоверять не буду. Не могу!
– Не можешь? Ладно! – Яшка скривил губу. – А сам дрянную свою самоделку на фронтовой «натик» подсунул. Тебе можно?! – Яшка сбивчиво чмокнул заслюнявевшими губами. – Я… я, Игнатий, промолчу. Взаимно, с уговором.
– Прочь, негодяй! – пробасил Игнатий и пошёл своей дорогой. Под высоким навесом с драничной крышей механик с двумя трактористками хлопотали возле разобранного трактора.
Глянул Игнатий: на полу, возле гусеницы – полувал. Не его работы. Заводской!
– Это какой трактор готовите – в колхоз или на фронт? – осторожно спросил Игнатий Петрович.
– В колхоз, – зыркнула остроглазая, в примаранной мазутом косынке, девушка. Это мой трактор и Надин. Мы с нею работаем.
Игнатий Петрович оцепенел в недоумении.
– К-константин Д-митрич… вых-ходит, правда… «Натик» на фронт отправили с самодельным полувалом?
– Неужели?
– Заводской полувал остался. Вот он перед вами.
Механик взял изделие, оглядел:
«Д-да, промахнулись… – подумал».
– Так вышло. Собирали трактор в потёмках, спешили, детали, видно, перепутали. Кто виноват? Тракторист Прокоп Горбунов или кто другой – не знаю.
– Што ж теперь-то?
– Ошибка непоправима. Трактор уже на железнодорожной станции.
Ушёл в момент, как только собрали и опробовали. Ночью же.
