Сегодня паром – плавучий мост – нарушил график. На подходе к правому берегу листвень-топляк повредил рулевое управление. Часа два матросы суетились на корме, а надежды на скорое отплытие не предвиделось. Ожидание было в тягость, а тут, как шальной, подхватил ветер – нагнал дождевую тучу. Понадобилось укрытие.
Я прошёл к стоявшему на отшибе приземистому дому и постучал в обращённое к реке-морю весёлое окно.
Хозяин, преклонных лет мужчина, с поседевшими усами, вышел в ограду в накинутом на плечи поношенном пиджаке и, отворив калитку, спросил:
– Ко мне, мил-человек? – внимательно оглядел – хотел понять, кто пожаловал.
– Здравствуйте! – вошел я в ограду и подал хозяину руку.
– Маньков, Игнатий Петрович, – ответил старик. Я тоже назвался.
В ограде, за плотным забором, было затишье. Дождь поливал, но слабее, чем на берегу – капли летели отвесно и, казалось, миновали нас.
– Приютите странника, Игнатий Петрович?
Хозяин улыбнулся. Из-под усов сверкнули чистые крепкие зубы. Дюж мужик!
– Проходите, – показал на открытые двери сеней. – С парома?
– Нет, на паром. На тот берег, да вот застрял.
– Промок уж небось?
– Не совсем. Терпимо.
– В хате тепло. Чайку скипятим.
Чай поспел скоро. Игнатий Петрович поставил на стол электрический самовар и примолвил:
– Ноне в момент кашу сварим. Этой силы, электричества, вдосталь. Удало трудится Ангара, – отпил несколько глотков. Потом, взглянув на меня (всё ж каков собеседник!), сказал:
– У моря житьё весёлое. Одно не в лад… – помолчал, вынашивая мысль.
– Дороги да тропы старые позатопило.
– Ваши?
– Наши – стариков и старух. Молодые наторили новые – свои. То к молочному комплексу, то к витаминному агрегату. Кто как, а я по своим тропам скучаю. На старости лет пройти было бы в радость. Туды вон, к слову… – хозяин показал в окно. – На взгорок. Мэтээс там ране стояла. Всю войну работал при ней токарем и после – тоже, пока пенсию не назначили… Сходил бы когда к её развалинам, да вода путь отрезала. Издали поглядываю и вспоминаю, как жили да работали.
– В войну-то?
– В войну, сынок… Те времена вспоминаются чаще. Как же забыть-то!
Нельзя и невозможно. Доброе вечно.
Видел: хозяин, найдя собеседника, оживился. Желание его рассказывать было неутешимо… Отплытие парома откладывалось – я сидел, пил горячий чай и слушал.
Разбудился Игнатий Петрович от прихлынувшего разом тревожного чувства. Упругим обручем стиснуло сердце, оно будто бы окаменело.
Было рано, когда поглядел в окно, небо ещё туманилось густою, не полинявшей полночной синью. Отчего же поднялся в несусветную рань! Он по первости, как встал с постели и пошарил в потёмках под кроватью шлёпанцы, неясно представлял, почему это случилось… И только потому, что в голове мелькнуло что-то знакомое и близкое, догадался – покой в самую приятную пору расшатало сонное видение. Сначала возник в памяти его конец – будто бы районный прокурор, в очках с оправой из дорогого металла, исподлобья глядит на Игнатия Петровича и роняет камни-слова:
– Вы, гражданин Маньков, совершили преступление… Оно определяется статьёй…
Вон как! И стоит будто бы Игнатий Петрович ни жив ни мёртв, ожидает, что, спустя несколько минут, поднимется судья и огласит приговор. Пощады от судьи не жди. Просит прокурор наказания, тот супротив не пойдёт…
Игнатий Петрович легко вздохнул. Пошёл в куть умываться и, позавтракав, надел промасленную до глянцевитого блеска на рукавах и полах рабочую куртку.
Хорошо, что был это сон! Случись позор наяву, не смог бы перенести. В его крестьянской родословной ни на ком не лежало грязного пятна, сам он даже и не представлял, как человек может дойти до того, чтобы заклеймили преступником.
На работу пошёл раньше обычного.
Идёт, мысли кружат, то в прошлое канут, то уведут наперёд.
На третий месяц войны, в сентябре, он попросился на фронт. Написал заявление, пригласили в военкомат на комиссию.
– Как чувствуете себя, товарищ Маньков? – спросил врач, внимательный, средних лет мужчина.
– Здоров! – бодро ответил Игнатий.
– А ну! – положил пациента на кушетку, попросил приподнять колени.
Игнатий едва оторвал пятки от кушетки.
Врач погрозил пальцем.
– Страдаете радикулитом. Сколько лет вам от роду?
– Тридцать восемь.
– На фронт пока не годитесь.
– Хочу!
– Все хотят. Не всех берут.
Успокоили: в белобилетники не зачислили, наложили бронь, мол, человек полноценный, без всяких изъянов, но только в тылу. Игнатий Петрович рассмеялся:
– Бронь?! От фронта. Она на фронт нужна, чтоб фриц об неё расшиб свою чугунную голову.
– Весёлый вы человек, – сказал райвоенком. – Есть и фронтовая бронь. И фриц расшибётся. А вы покажите себя по-фронтовому в тылу. Когда понадобится, призовём.
