– Как он работал?
– Хорошо. Не горюй, Игнатий Петрович, думаю, твой полувал окажется не хуже заводского.
– Рад буду. А всё же позволь мне, Константин Дмитриевич, провести одну операцию. – Игнатий Петрович умолк, размышляя, стоит ли ещё говорить о том, что он надумал в поисках выхода. – Может, Прокоп ещё на станции, застану его и отдам в запас полувал. Совесть наша будет тогда чиста.
– Согласен. Только вряд ли что выйдет. Фронтовую технику на станциях не задерживают.
В путь! Железнодорожная станция недалеко – в восемнадцати километрах. Подводы не случилось, шёл Игнатий пешком, к месту добрался пополудни мокрый от пота. Остановился в стороне, окинул взглядом составы. С бугра они виднелись как на ладони. Тракторов на платформах не заметил. Разыскал затерянную среди строений товарную контору, спросил дежурную, не знает ли она о пригнанном из Каменской МТС «натике».
– Кто ты такой? – вместо ответа строго спросила глянувшая в полуприкрытое квадратное оконце женщина.
– Игнатий Маньков. Токарь Каменской мэтээс.
– А што надо?
– Узнать, где наш трактор. На службу мы его снаряжали…
– В армию, хотите сказать?
– Да-да, на фронт.
– Не скажу, гражданин Маньков… Военная тайна… Может, вы…
Игнатий Петрович понял, о чём хотела сказать и не сказала строгая женщина. Она заподозрила его в чём-то, и он попытался рассеять её сомнение.
– Мне трактор не нужен… Я принёс к нему запасную деталь, надо было бы её отдать трактористу.
– Вы, гражданин, опоздали… На три часа. Трактор ушёл с составом.
Он хотел попытать, на какой ближайшей станции приостановится состав и долгой ли будет стоянка, но сообразил, что спрашивать об этом бесполезно. Безнадёжно поглядел на окошечко и бесшумно вышел из конторки.
Станция жила своей беспорядочно-суетной жизнью. Дымят паровозы, грохочут составы. На платформах орудия, танки… И солдаты, солдаты… В небо отрывисто тычут басовитые гудки. По перрону снуют люди.
Он тоскливо посмотрел на ускользающие вдаль рельсы: катит по ним и катит Прокоп и, должно быть, не знает, какую тревогу заронил в душу Игнатия Петровича.
Игнатий Петрович имел право успокоиться, он предпринял свой последний, оказавшийся безнадёжным, шаг, чтобы поправить совершённую кем-то ошибку, а может быть, и подлог, но и в пути со станции, и после дома он по-прежнему ходил растерянный и всё чего-то ему не хватало. За работой ещё отходил от душевной сумятицы, а если выдавалась свободная минута, вновь как бы стоял возле трактора и разговаривал с Прокопом. Прокоп казался ему сердитым и грубым.
– Ты что такой, паря? – спрашивал Игнатий Петрович. – Не в духе.
– Подвела твоя поделка…
И всякое грезилось тогда Игнатию Петровичу: то видел, что тягач с подцепленной пушкой, перебираясь с одной позиции на другую, застрял из-за поломки полувала на взлобке… По чёткой мишени дунул немецкий снаряд – трактор и орудие разнесло на куски. И от солдат следа не осталось. То будто бы трактор не успел подойти в урочную минуту, что-то в нём надломилось и хрустнуло. Встал, омертвел. И опять Прокоп недобрым слово помянул токаря.
Вот почему сон-то тревожный к Игнатию Петровичу тот раз явился. Будто и не во сне всё это померещилось. Слушай и судейский строгий выговор, Игнатий Петрович… Пока не свершился, но он может быть. Пришлёт Прокоп грозное письмо, что известные эмтээсовские мастера снарядили на фронт ненадёжный трактор, и тогда суд не минует. Над кем-то свершится, потому что виновник есть – тот, кто мастерил полувал.
Тревожно, беспокойно спит ночами Игнатий Петрович. Скорее бы отправил Прокоп письмо. Пусть что угодно напишет – только бы знать исход. Потом всё остальное решит сам. Если поставят в вину – окупить постарается. Не обвинят, так ещё лучше. Тогда Игнатий Петрович добра сделает вдвое больше. Сейчас не выходит из мастерской по тринадцать-четырнадцать часов, потом будет у станка целыми сутками. Хватит сил. Куда их беречь, если требует война расходовать…
Первая неделя стёрлась совсем незаметно. Пошла вторая и тоже кончилась без особых изменений, если не считать, что Игнатий Петрович сумел поставить в строй два безнадёжных трактора.
Письмо от Прокопа пришло на третью неделю. Читали в обеденный перерыв, собрались все, кто был в мастерской. Игнатий Петрович облегчения не почувствовал. Письмо Прокоп отправил с дороги, с середины пути, и сообщил коротко: едет, дежурит на платформе возле трактора и ждёт не дождется, когда прибудет к месту назначения…
В ожидании известия с фронта прошло два месяца. Ни в житейской домашности, ни в работе перемен у Игнатия Петровича не произошло. Приутихла душевная сумятица. Но вскоре пришло новое письмо. Его, свёрнутое треугольником серой бумаги, принёс в мастерскую замполит.
