Не сразу, спустя неделю после моего отъезда в Родники ощутила Марина прибывающую в душе пустоту – что-то тайком, без спроса, отделялось и удалялось, а легче не становилось: в пустое пространство ложилась каменная тягость.
Утешение, и то будто занятое у кого-то другого, приходило, когда были рядом Степанка да школьные детишки. Не окажись их – захлестнула бы жгучая тоска. Дети несли радость каждый день и каждый свою, похожую лишь тем, что эта радость была общая – и Марину, и детей наделяла смыслом полезной жизни.
Марину всей душой охватило это чувство в один из дней уже на склоне лета. Пришла она с ребятами на опытное поле в этом сезоне последний раз посмотреть посевы – завтра-послезавтра начнётся уборка. Хлеб скосят и обмолотят, и поле поблекнет: без колоса оно – осиротелое дитя, и пока народится новый, ожидать целый год.
Утро радовало – неярким светом, лёгким, приятным касанием тепла и новыми, ещё вчера невиданными красками. Природа, готовясь к переменам, принялась облекать себя в осенний наряд. На припольной меже уже сникли схваченные утренними заморозками, ещё недавно ярко-синие цветы вязиля и розовые – клевера. Как напоказ (смотрите, какие мы бравые!) вышли на опушку ближнего перелеска в оранжево-красных сарафанах робкие модницы осины.
Рядом с полем – берёза. Старая-престарая. Её облепленные чешуйтато-жёлтыми серёжками ветви свисли до самой земли. Время от времени берёза роняет пожелтевшие листья. Покружась среди других, ещё держащиеся за материнское тело, они ложатся рядом с ним согласно и покорно – отшелестели, пора на покой!
Марина смотрит на старую берёзу с тихой грустью. Грусть пришла от приспевшего сравнения – подумала о тётке Дорине. Приютилась же мысль такая! Да не так это уж и диковинно: берёза и тётя Дорина роднились одной судьбой – старостью. Теперь ею, старостью. Марина не знала, могла ли сравнить их, когда были молодыми, а вот сейчас приблизила. Смиренные и покорные, успокоенные своими преклонными летами старушки! Марина ещё молода – жить да жить! Радуйся счастью! Откуда же тогда и зачем притекла эта тихая грусть? Марина её не просила. Кого удивили? Самоё себя. И сама-то Марина, если подумать по-житейски хлопотливо, одной стороной своей судьбы похожа на тётку Дорину. Не обошла беда ни ту и ни другую. Дорину Семёновну уже много лет мучает какая-то хворь – не в силах помочь ни доктор, ни знахарки. Марина считает: беда от переживаний – единственного сына Николку не дождалась с войны тётка Дорина. На кого в бессильной старости понадеется? А сама Дорина Семёновна думает по-другому – будто наказал её Господь. По глупости ещё в молодые годы, после рождения Николки соблазнилась сделать аборт. И всё. Больше рожать детей перестала и здоровья не стало.
– Не надо было делать злодейства, – говорила Марине тётка Дорина. – Большой грех взяла на душу. Вечный грех. Вот он и мотает доселе. И, видно, теперя уж и не перестанет. Остерегайся такой напасти Марина!
Теперь Дорина Семёновна всей душой привязалась к Степанке. Накормит и обиходит, починит одежонку и сладит обувку. Что-то постоянно наговаривает парнишке. Родная бабка! Иначе не скажешь.
Тем и старалась успокоить Марину. Старалась так, чтобы лучше и вовремя вышло. Поздно, бывает, совсем ни к чему.
Ребятишки, осмотрев деляны, разбежались по лужайке и перелеску. Смех. Весёлый говор. Жизнь. Радость. «Даже трудное детство – всегда радостная пора!» – думает про себя Марина.
Кружат и кружат мысли возле Марины. Как пчёлы вокруг цветка. Мысли далеко не улетают – все рядом да около. Свои, не чужие, ищут пристанища они, спутники судьбы…
Перед глазами встают и вместе и поочерёдно то Ефим Тихоныч, то тётка Дорина. Чаще они. Да ещё Геннадий Комарков. Тому-то, Геннадию, и не надо бы показываться – совсем некстати. К чему? Только бередить душу! А он выпячивается, выходит наперёд, даже меня затеняет. Да ещё с каким-то злобным укором: «Ты во всём виновата, Маринушка! Не Саня и не я – ты! Всё по волюшке твоей началось и свершилось. Может, худого и не хотел, а получилось. И вызрело скоро. Плохое и негодное долго не таится, у них свой характер и своя страсть показаться…»
Я-то в чём виновата, думала Марина. К пожару не причастна. Пшенице другого названия не давала и от людских глаз её не прятала.
Нет, что-то жило в Марине такое, от чего зародилась неприятная и пугающая её мысль. Было!
И опять мыслью своей возвратилась Марина в прошлое. Удержаться бы – не могла: потянуло, как на покаяние.
Вспомнилась первая встреча с Комарковым на опытном поле. О ней Марина и думать-то после никогда не думала. Ну, встретились. Шутили. Марина, как бывало в детстве, смеялась задорно – развеселилась.
Прошло три дня, как Геннадий возвратился на станцию – ездил в центр госкомиссии узнать о результатах двух образцов пшеницы. Склоняя к шутке, попросил:
– Посочувствуй, Марина, бедному учёному: миновала удача. Сорт забраковали. Сидят там седобородые старцы. Роются…
– Не похоже, что ты неудачник – такой весёлый.
– Нет, правда: зарубили!
Марина хохочет:
– Раз худые – зачем отправлял?
– Тебе ль знать – худые!
