– Медь не сделаешь золотом. Видела, что за образцы повёз на сортоиспытание… Взяла колос, а он наполовину пуст. Зёрна – на земле. Осыпались – на прокорм птичкам.
– Ну, ты тоже мне – скажешь, как пальцем ткнёшь в небо. Ведь наврала?
– Ха-ха! А что сам-то не видел? Я усмотрела, а ты – нет? Зоркий парень!
– Тебе смешно?! Говорю же: зарубили старцы! Слепцы! У них всё наоборот вышло. В той пшенице, о которой говоришь «осыпается», заметили другое – вроде бы она не засухоустойчива.
– Ну, а что второй образец?
– Тот низкоурожайный.
– Так и подумала.
– Да ты что – чародейка?
– Да какая я чародейка? Просто биолог. Где от науки что-то знаю, а где и сама догадываюсь.
– Раз понимаешь больше – иди ко мне в помощники. Спокойнее будет, чем в школе.
– Неужели, возьмёшь? Вот не думала…
– Счастлив буду. Мы с тобой выведем отличный сорт пшенички. Те два – чёрт с ними… Новый окупит их оба. Есть он!.. Будет, Маринушка! Скоро!
– Чудак думками богат… Я почему-то твой хороший сорт не видела.
– Где же ты его увидишь? Он у меня в секрете. Побаиваюсь показывать – могут сглазить… Есть людишки завистливые, говорят, уросливые они.
– Ты плетёшь что-то, Геннадий?.. А в помощники я к тебе не пойду. Не зови. Останусь с детьми. Мне нравится быть с ними. Помощниками твоими станут мои ученики. Кто пожелает.
– Ждать их – песня долгая.
Было… Был такой полушутливый разговор. Помнится, только Дорине Семёновне и сказывала о нём. Больше – никому. И случая не выпадало, да просто не находила нужды – мало ли о чём говорят меж собою люди, поговорили да забыли.
Тогда же в первый раз, подгадав к моменту, Дорина Семёновна и намекнула:
– Генка-то парень работящий. И дома, и в поле – всё об одном, о своей пшеничке печётся… И о тебе, Марина: чуть что – вспоминает. Жалеет. Такая молодица без мужа осталась. Вроде, замечаю: любит он тебя. Сама-то ты не позаприметила?
– Нет, не заприметила.
– А приглядись, милая. Может, и твоё сердце отзовётся. Ладно ль парня мучить? Чем ты его покорила? Как-то сам он проговорился: с первого погляда запала ты ему в душу – и до се отойти не может. Любовь-то она не картошка – не выбросишь в окошко.
Тоска… Грусть… Не от того ли всё это, вернувшегося из прошлого, разговора? Не пошути тогда Марина над Геннадием по поводу его неудачи с первыми образцами пшеницы – он, возможно, и не стал бы искать лёгкий путь к быстрой славе: ты не верила, а вот посмотри… Смотри и завидуй, зазнайка!
А Геннадия, не дай бог так никому другому, затянуло в глубокий омут.
Неужели всё обернулось из-за несчастной любви?
И не сделай худого Геннадий – не было тогда повода в драку пускаться и Александру. Пришёл да жил бы спокойно, стали бы вместе с ним вести опыты – как было и как должно быть.
Мысли кружат и кружат – всё рядом да около. И Марина, не решаясь отпугнуть их, всё спрашивала себя: виновата ли в чём она и можно ли было сделать по-другому, чтобы предотвратить беду?
Успокоительного ответа не находила. И рядом – никого не спросишь.
Никто не посочувствует. Даже тётка Дорина и та пожурила:
– Сама ты, Маринушка, рада я ошибиться, от счастья своего убёгла. Саню-то уж могла подле себя сберечь!
Тётке Дорине в чутье не откажешь – видит: человек уехал – значит, в семье нелады… Порой и сама Марина (силой милому не быть) соглашалась с разлукой – жить ей одной со Степанкой. Вырастит сына, а там видно будет, найдётся какой человек по душе – выйдет замуж. Можно будет и выйти – совесть чиста: мужа с войны ждать обещала и дождалась, а что потом случилось, тому Бог судья.
Подумала и засовестилась: она ли подумала? Как осмелилась – Саня-то рядом. Его же голос услышала: «Не торопись, Маринка! Я о тебе помню и твой отдалённый голос тоже услышал. Это – твой! На другой бы не отозвался».
Прислушаться к сердцу – то и было невидимое встречное течение нашей привязанности друг к другу. Течение расторгнутой любви. Её продолжение. Значит, не ушло в забытьё и её начало. Можно любить и не видя рядом с собою любимого…
Вначале было так, что исчезновение Комаркова тревоги ни у кого из поселковцев не вызвало. Мало ли куда понадобилось ему по своим делам: воля его уйти на рыбалку или в лес – добыть зазевавшегося на суку глухаря. Он и раньше, бывало, без всякого спроса, отлучался по своей прихоти, да возвращался цел и невредим. Не подумали поселковцы о чём-либо худом и на этот раз: эка беда, не такой человек, чтобы дать в обиду себя – утолит жажду холостяцкого бытия и снова обретёт вид порядочного человека. А если кто спросит, где был и что делал, тут же найдётся с ответом, мол, отлучался в колхозы по весьма важным делам – изучал там состояние семеноводства. Верили человеку, что так и есть, хотя на самом деле ничего подобного не было. И Марина лишь на вторые сутки смутно почувствовала неладное: скрылся Геннадий от гласного позора.
Может, приютил человека в своём зимовье дядька Ефим? Пойти да узнать? Собралась Марина и, улучив свободное время, пополудни отправилась к зимовью.
