Дайал покачал головой. Его совсем не устраивало то, в каком направлении движется расследование дела. Он находится в Ливии, в двадцать первом веке, а беседует о распятии, о Туринской плащанице и шрамах на лице Христа, словно они могут иметь серьезное значение для расследования. И самое поразительное то, что они действительно имеют — и не только серьезное, но решающее значение. Наконец-то Ник понял, почему у Янсена был сломан нос. Скорее всего это не было случайностью. Возможно, убийцы стремились к тому, чтобы он как можно больше походил на Христа.
— Что-нибудь еще, Ник? Я умираю без очередной дозы никотина.
— Только еще один последний вопрос. Что тебе известно об истории распятий?
Тулон лизал сигарету, пытаясь получить удовольствие от ее вкуса.
— Предположительно их изобрели персы и передали карфагенянам, а те — римлянам. Большинство полагает, что распятие придумали римляне, однако это заблуждение. Римляне просто довели его до совершенства. Они настолько поднаторели в нем, что даже делали ставки на то, сколько времени протянет жертва на кресте в зависимости от погоды, возраста распятого и пищи, которую он употреблял перед казнью. «Повесь его повыше и растяни пошире» — была у них такая поговорка. После чего они начинали заключать пари.
— Все, что ты говоришь, отвратительно.
— Для тебя. А для них распятие было всего лишь необходимым злом в несправедливом мире. Самым быстрым и эффективным способом решения проблем.
Дайал задумался над комментарием Тулона. Не служили ли и расследуемые им преступления подобной цели? Но если так, то какие проблемы пытались решить убийцы?
Некоторое время спустя в дверь постучал Омар Тамер. Он ожидал застать Ника Дайала за столом, а не разгуливающим взад-вперед по комнате подобно пуме в клетке.
— Могу я вас побеспокоить? — спросил Тамер. — Я не…
— Да, конечно. Заходите. Мне лучше думается в движении. Наверное, больше крови приливает к голове.
Ливиец понимающе кивнул.
— А мне лучше думается, когда я босиком, когда ветер обдувает мне пальцы ног.
Дайал опустил глаза и заметил, что Тамер действительно босой.
— Интересно.
Тамер рассмеялся, когда увидел доску Дайала.
— Необходимо использовать все, что способно помочь, — заметил он. — Но здесь, у нас, я ничего подобного применить бы не смог. Слишком много любопытных глаз.
— Ваших коллег?
Он отрицательно покачал головой:
— Нет, военных.
Дайал не знал, что на это ответить, и потому промолчал.
— Если вы собираетесь провести у нас еще день, тогда будет лучше, если вы заберете все материалы с собой в отель. Невозможно предсказать, что может исчезнуть ночью за время вашего отсутствия.
Дайал кивнул — он прекрасно понимал, на что намекает Тамер. Его доступ к информации был гарантирован тем, что Ливия являлась членом Интерпола, хотя последнее вовсе не означало, что его здесь принимали как желанного гостя.
— Спасибо за совет.
На сей раз промолчал Тамер.
— Кстати, если бы я сегодня уехал, вы бы согласились держать меня в курсе расследования?
Ливиец кивнул:
— Конечно, если и вы ответите мне тем же.
— Мы поняли друг друга.
Тамеру хотелось сказать ему, что он не имеет ничего против пребывания Ника у них в стране просто ему хочется защитить его от возможных посягательств со стороны ливийского правительства. Дайал только понимающе кивнул. Ему не требовалось никаких объяснений. Он был американец, что делало его самым любимым или ненавидимым существом на свете — в зависимости от того, где он находился и когда.
Именно по названной причине Ник и собирал основные материалы следствия на переносной доске. Это наделяло его необходимой гибкостью и позволяло мгновенно сниматься с места без особых хлопот. Именно так поступил он и той ночью.
Доктор Бойд знал, что через какое-то время Мария вернется в библиотеку. Беспокоило его другое — в каком состоянии она вернется. Он вспомнил, что пережил сам, закончив перевод свитка (стать убийцей собственной религии — одно из самых тяжелых испытаний для души), и понимал, что Марии приходится еще тяжелее, ведь она гораздо более религиозна.
Впрочем, нет времени оказывать ей помощь в ее духовном кризисе — в своих руках он держит судьбы христианства и христианского мира. А значит, следует выбросить Марию из головы и полностью сосредоточиться на единственной проблеме, имеющей значение в данный момент: что делать со свитком?
Прежде чем Бойд смог принять какое-то решение, в комнату ворвалась Мария.
— Профессор, — крикнула она, — вы не поверите, что я сейчас видела!
Смущенный странным поведением помощницы, Бойд предложил ей сесть. Он ожидал увидеть девушку совсем в другом состоянии — предполагал, что она вернется в библиотеку, мучимая угрызениями совести, а не преисполненная энтузиазма подобно руководителю группы болельщиков.
— С вами все в порядке? У вас не было какого-нибудь нервного срыва, моя дорогая?
— Что? Нет, у меня не было никакого нервного срыва. А почему вы спрашиваете?
— Просто… ну, вы как-то уж очень взволнованы.
— А что? Нельзя?
— Конечно, можно. Но когда вы уходили отсюда, вы были совсем в другом состоянии.
