Но пришло иное время, где «зато» не срабатывали, сколько я ни пыталась их оживить. Развелись родители? Зато отец больше не будет меня контролировать – да, но при этом я лишилась его внимания и присутствия и – как выяснилось позже – обеспечения. «Зато» на этих весах трепыхалось, как перышко, и явно не перевешивало. Переезд в другой город? Зато отличный шанс начать новую жизнь с чистой страницы. Да, но где – в паршивом провинциальном городишке, где раз в неделю завод выпускает смог, где ни одного приличного клуба, а в торговом центре расположились ателье и ремонт обуви? И как прикажете начать новую жизнь в старой обшарпанной хрущевке? Здесь жизнь впору заканчивать, а не начинать!
На смерти Аринки все мои «зато» и вовсе канули в небытие. Сегодня одно возродилось и звучало примерно так: «зато сдохнуть теперь так не страшно, что даже хочется».
За окном все еще темнота, и до рассвета далеко.
Время медленно переваливает за половину восьмого. Я вспоминаю, что сейчас, в дни зимнего солнцестояния, наступают самые длинные ночи. От ночей в целом мысли перебираются к ночи вчерашней, и я думаю о Ване.
Вечер, проведенный с ним, кажется теперь далеким и нереальным. Эти воспоминания зыбки, я не могу держаться за иллюзию каких-то особых отношений между нами. Да, мы целовались, да, он обещал заехать сегодня – но значит ли это, что мы теперь пара? И даже если да – надолго ли? Я боюсь поверить в его любовь. Ха! – ты себя-то слышишь, детка? Какая нахрен любовь? С тобой, серьезно? Тебя разве можно полюбить?
Мне кажется, что с меня содрали кожу, и в этой уязвимости любое шевеление причиняет боль. Так что лучше не дергаться лишний раз.
Понимая, что не в силах больше сидеть в компании своих мрачных мыслей, я решаю отправиться в институт. Плевать, что еще очень рано. Читалка открывается в восемь, а Марька со товарищи вечно там торчит. Может, они уже знают что-нибудь о Жене.
Фойе встречает меня непривычной пустотой.
Я сдаю куртку зевающей гардеробщице, подхожу к зеркалу и окидываю себя взглядом. День предстоит явно нелегкий, и я попыталась одеться подходяще для максимально возможных ситуаций.
Во-первых, вчера состоялись похороны моей подруги, и я должна быть в трауре. Значит, сдержанно и в темном.
Во-вторых, я надеюсь встретить Ваньку и должна выглядеть если не сногсшибательно, то по крайней мере мило и нежно. То есть рыбацкие свитера и джинсы отпадают.
В-третьих, как всегда в последние пару месяцев, день наверняка принесет мне кучу неприятностей, и я не хочу, чтоб неуютный наряд дополнил этот и без того длинный список. Следовательно, шмотки должны быть удобными.
Поразмыслив на этот счет, я выбрала черное шерстяное платье. Оно облегающее и подчеркивает талию, вырез лодочкой добавляет образу романтизма, и нет – оно не смотрится вульгарным, а темные колготки и сапожки без каблука придают ему вполне будничный вид.
Поправив распущенные волосы, прижатые тонким ободком, направляюсь в читалку – огромный читальный зал на первом этаже.
Проскользнув сквозь приоткрытую створку, удовлетворенно хмыкаю – я не ошиблась. Марька и компания уже здесь, большой пестрой стаей расположились вокруг одного из дальних столов. Кроме них, народу в читалке почти нет – пара очкастых девчонок за первым столом штудируют какие-то учебники да библиотекарша поливает цветы.
Не спеша иду по проходу, разглядывая Марькину толпу. Она в центре, что-то бормочет с выпученными глазами. По обе руки – верные спутницы: тихая отличница Макарова в одежде мышиного цвета и хрупкая Аксенова с тщательно завитыми локонами, настолько густыми, что кажутся ненастоящими, и лично мне напоминают бабушкин шиньон. Также узнаю Резеду – бойкую простоватую старосту параллельной группы – и – не без удивления – кое-кого из Женечкиной свиты.
Все они внимательно слушают Марьку, уперев подбородки в чашу ладоней и буквально заглядывая Чуркиной в рот. Я даже невольно приостанавливаюсь. Вот он, ее звездный час. Со смертью Аринки она добилась, чего хотела, теперь она, Марина Чуркина, – центр и точка опоры всего курса. Она отличница, медалистка, преподы ее сразу приметили, энтузиазма хоть отбавляй, да и ораторским талантом не обижена. Аринка своей бешеной харизмой перекрывала ей кислород, но теперь-то Аринки нет.
Марька поднимает глаза и видит меня, застывшую в проходе, в паре шагов от их парты. Она вскидывает брови и кивает в знак приветствия. Она смотрит на меня равнодушно. Я больше не нужна ей в качестве таинственной спутницы, которая притягивает всеобщее внимание. Теперь Марька и без меня справится. Я подхожу ближе, девчонки здороваются.
– Ты в курсе? – деловито спрашивает Марька. Мне так и хочется ответить, что в курсе, и наблюдать, как выпучиваются ее глаза. Но я должна продолжить играть роль глуповатой девочки по имени Яничегонезнаю.
– По поводу? – беспечно спрашиваю я, не глядя на нее и плюхаясь на свободный стул.
– Лебедева умерла.
Понимая, что все смотрят за моей реакцией, выдаю положенные охи и «чтохи» и делаю большие глаза.
