Башня нависает надо мной, как крутая скала над уставшим путником.
Стремительно темнеет, и я, остановившись посреди парковки, вскидываю голову, пытаясь разглядеть балкон на двенадцатом этаже, но предательские сумерки разъедают глаза. Окидываю взглядом окрестности: пустующее крыльцо перед боулингом, куцый ряд машин – все одинакового грязно-серого цвета. Пара прохожих, две девчонки быстро скрываются от наступающей ночи в пиццерии – той самой, где мы с Женечкой вели свой единственный настоящий разговор.
Снова смотрю на Башню и понимаю, что она вызывает у меня неприятный трепет – против моей воли. Я не верю в проклятые места. Но этот дом – место поистине мрачное. Старая панелька прямиком из прошлого века нависла над аккуратным райончиком, состоящим из относительно новых кирпичных домов, выкрашенных в небесно-голубой цвет. Как насмешка, как указующий перст, который напоминает, мол, ничего не в прошлом!
Свечка считается центром, от старого города – кстати, довольно приятное место! – Арслан стал разрастаться именно сюда, на восток, и памятник Неизвестному Солдату вкупе с Вечным огнем и окружающими домами считается если не лучшим районом, то, по крайней мере, удобным.
Но Кричащей Башни это не касалось. Дом оставался полупустым, а квартиры продавались даже не вполцены. Одноподъездная малосемейка, вот что представляла собой Башня. Я теперь знаю, что значит слово «малосемейка», это дом наподобие общаги, где крошечные квартиры налеплены друг к другу, как бусины на нитке длинного коридора. Обитель нищеты, бытовых драм и уголовщины. Теперь, в век ипотек и материнского капитала, никто не купит здесь квартиру. Если только уж совсем от отчаяния.
Что бы там ни говорила Аринка в записке, мы редко тут бывали. Может, раза два. Аринка не любила курить при людях, Макс и Ванька, например, даже не знали, что она покуривала, потому что «современные мужики такие зануды, всем подавай некурящих баб!», но даже стараясь укрыться от лишних глаз, она выбирала места поприятнее: туалет в дальнем крыле института, задний двор кофейни, скамейку на аллейке, скрытую деревьями. В первый раз, когда она предложила подняться на общий балкон Башни ради перекура, я удивилась. «Это дань юности», – ответила Аринка и рассказала, что бегала сюда курить в старших классах. Я помню, как пришла в ужас от запаха старости и сгоревшей еды, обшарпанных стен, от пьяного мужика, которого мы встретили на площадке, и заявила, что больше сюда не приду. Аринка смеялась.
Прогоняя сквозь мысли эти воспоминания, я иду к подъезду. Он с противоположной парковке стороны.
Вот так же сюда шла Аринка в тот, свой последний день. Возможно, этим же маршрутом, хотя вряд ли. Если она шла от своего дома, то путь ее пролегал со дворов. Но с какой стати ее сюда вообще понесло?
