— Попытайтесь, попытайтесь. Время-то довольно удобное. Император увлечен реформами, друзья его подстегивают, подогревают. Вот приехал его воспитатель, республиканец Лагарп.
— Приехал Лагарп?
— Да, а вы что, не слышали? Приехал, приехал, и государь тут же его принял и провел трехчасовую беседу. Батенька, отчего вы так плохо осведомлены?
— Да я ведь домосед. С давних лет домосед. Был два раза у графа Воронцова, больше никого не посетил, кроме брата. Что сыновья сообщат, при том и остаюсь. Правда, заезжает госпожа Ржевская. Знаете таковую?
— Вы в Перми о ней рассказывали, здесь я ничего о ней не слышал.
— Женщина большой души.
— Теперь, полагаю, круг ваших знакомых расширится.
— Уже расширился.
У Синего моста они расстались.
Он не хотел выделяться среди сотрудников предоставленной ему свободой и несколько дней аккуратно ходил на службу. Сидел над канцелярскими бумагами, просматривал казусные дела, переданные Сенатом в комиссию как будто для того, чтобы ее члены поломали голову, испытали свои способности и поняли, как трудно, да и невозможно, подойти к верному решению по тому или иному запутанному делу при немыслимом беспорядке российских законов (если можно назвать законами статьи уложения полуторавековой давности и накопившиеся за столетие указы императоров и императриц).
Прянишников попросил его заняться покамест теми делами, над которыми работал сам, заранее готовя почти по каждому из них свое особое мнение (по чему легко было догадаться, что независимый и задиристый пермяк, много лет противостоявший генерал-губернатору, уже успел во многом разойтись с комиссией в предварительных обсуждениях нерешенных сенатских дел, затянувшихся на десятилетия).
Радищев опять, как в юности, когда он начинал службу протоколистом в Сенате, принялся ревностно изучать казусные дела, и опять на пожелтевших листах бумаги перед ним пошла разворачиваться вся империя с ее страшными общественными противоречиями, ломающими ветхое законодательное сооружение — ту грубую постройку, в которой все еще теснилась Россия, загнанная в нее в семнадцатом веке двадцатилетним московским царем, накрепко замкнутая его сыном, великим Петром, и надолго оставшаяся в тех же стенах под строгой охраной дальнейших монархов и монархинь, кому оставалось только подновлять запоры да держать наготове острый топор, чтобы незамедлительно отрубать головы храбрецам, проламывающим сии погнившие стены.
Тридцать лет назад перед молодым протоколистом открылась в сенатских бумагах еще почти незнакомая Россия, а теперь перед членом Комиссии по составлению законов распростиралась страна, которую он хорошо знал. Он видел ее беспредельные земли, видел, как живут люди, населяющие огромное пространство от Петербурга до Илимска. Он на себе испытал, с чем сталкивается человек в темной глубине этой великой империи. На него самого больше десяти лет давила тяжесть ее верхних слоев, и теперь с листов судебных дел смотрели на члена высокой комиссии заплаканные, изможденные, искаженные муками или уже омертвевшие в бесчувствии лица людей, — не воображаемых, а совершенно реальных, знакомых, встречавшихся на пути его долгих мытарств. Что он мог сделать, чтобы хоть немного облегчить участь страждущих? Ныне есть кое-какие возможности, думал он. Даже из дворян многие хотят новых, более человеческих законов. Кружок Александровых друзей стал государственным учреждением и называется «Негласным комитетом». На его заседаниях, как сообщает Воронцов, уже обсуждена жалованная грамота русскому народу, и в ней осталось все, что ты вписал, коллежский советник, своею рукою. Все, даже свобода слова и печати, даже равенство всех перед законом и право всех сословий на собственность. На заседаниях председательствовал император. Стало быть, и он принял твои пункты. Да, есть, есть все-таки кое-какие возможности. И, кажется, не так уж малые.
Так он думал, роясь в бумагах и в законодательном старье. Разбирая казусные дела, он разыскивал статьи, пункты и артикулы в Уложении Алексея Михайловича, в уставах и указах Петра Первого, в письменных повелениях и рескриптах последующих венценосцев престола. Но законодательный хаос теперь, когда ему приходил конец, не удручал Радищева, а побуждал к работе. При ярко выраженном беспорядке прошлого лучше просматривался порядок будущего. Юрист уже видел, как построить новые уложения, с чего начать подготовку к составлению законов. Планы его юридических п р о п о з и ц и й и проектов все отчетливее прояснялись, уточнялись и требовали исполнения. И однажды, сидя в присутственной камере, он почувствовал, что больше ни на час не может отложить свое главное теперешнее дело. Он закрыл папку с бумагами и вышел из-за стола.
— Господа, позвольте мне отлучиться на недельку, — сказал он.
Прянишников одобрительно кивнул ему головой и взял с его стола дело.
— Так вы ведь у нас на особливом положении, господин юрист, — съязвил Ильинский.
— Что ж, ежели граф предоставляет вам свободу — пользуйтесь, — сказал Ананьевский. — Я возражений не имею.
