Он смолк и сразу перенесся с Лизой, с детьми и слугами в далекий Илимск, и зажили изгнанники в острожном полузаброшенном селении под конвоем двух унтер-офицеров, под наблюдением киренского исправника, доброго уездного начальника (вот редкость!), который навестил всего раза три, вскоре умер, и тут стал наезжать другой исправник, совершенно наглый, и Лиза поехала искать защиты в Иркутск, вернулась с «охранной грамотой», а потом Павел Первый распорядился перегнать ссыльного в Немцово, и семья села в зимние повозки, дотащилась кое-как до Тобольска, Лиза благословила тут детей и мужа на дальнейший путь, муж похоронил ее, отправился по распутью к назначенному месту, в Перми обогрел и утешил горемычную семью добрейший Прянишников, и скитальцы двинулись дальше, но уж не в повозках, а на барже, и только в июле ссыльный добрался до заброшенного отцовского имения, а добравшись, тут же принялся строить дом, а ныне сие жилище уже пусто, а хозяин его сидит вот с семьей в столовой петербургской квартиры, и не верится ему, что весь невероятно трудный десятилетний путь действительно остался позади.
Человек живучее любой другой божьей твари, думал он. Все может вынести. Его спасает мысль. Мысль и работа.
Он допил стакан чаю и встал.
— Прошу прощения, дети мои. Я вынужден вас оставить.
— Идете писать? — спросил Николай.
— Да, хочу сегодня начать свою записку.
Поэзию — в сторону, решил он и убрал все ненужные сейчас рукописи. На столе осталось лишь то, что было теперь необходимо, — «Опыт о законодательстве», пролежавший более десяти лет в портфеле, печатное «Путешествие» и рукописный трактат «О человеке», плод долгих илимских раздумий. И высочайший указ о комиссии (копия). Что он еще имел для своей большой работы? В шкафу — семь томов Филанджьери, в памяти — сочинения Блекстона, Монтескье и Беккариа, трактат Руссо «Об общественном договоре», университетские юридические лекции и когда-то изученные труды философов — от Платона до Гердера.
Приготовившись к работе, он долго ходил по кабинету, обдумывая, с чего и как начать записку о законоположении. Ему хотелось и в юридическом сочинении сохранить свой литературный стиль, а для этого следовало так сложить первое предложение, чтоб оно определило строй и звучание всей записки. Мысль была уже готова, но она никак не укладывалась и не облекалась в подбираемые слова.
В комнате стало сумеречно. Он зажег свечи и опять зашагал из угла в угол. И вдруг явились нужные слова. Они вобрали в себя мысль, до сих пор сопротивлявшуюся, и зазвучали музыкальной фразой. Он поспешно сел к столу и начал писать:
«Ежели то истина, доказательств не требующая, что закон постановляется для того, чтобы гражданин, в обществе живущий, ведал, в чем состоят его права и обязанности…»
И пошло, и пошло.
Он писал, по существу, вступление, не прибегая покамест к юридическим и историческим доказательствам, а лишь логикой суждения убеждая будущих читателей, что закон обязан охранять права каждого, что он должен быть оградой прав общих и частных, что время меняет обычаи, нравы и образ мысли людей, что прежние законы ветшают, их действенность в конце концов мертвеет и тогда настает час, когда возникает необходимость немедля отменить их и создать новые.
Он закончил эту общую часть записки косвенным обращением к мудрому законодателю (к Александру, конечно), который не убоится препятствий и трудностей, сокрушит неясности прежних узаконений, воздвигнет закон, для всех единый.
Чтобы ранним утром приступить к историческому обзору российского законодательства, он решил сейчас погулять и хорошенько прояснить те уже выношенные мысли, которые завтра предстояло изложить.
