Он вышел по переулку на Гороховую и пошагал в сторону Фонтанки, намереваясь дойти аж до Семеновского полка. Был ночной час, улица, бледно освещенная фонарями (частью они погасли), притихла, опустела, по сторонам ее шли редкие прохожие, простолюдины, тянущиеся восвояси из трактиров (почти все пошатывались). Не слышно было грохота экипажей. С балов или вечеров господа еще не возвращались, а ехать кому-либо по делам было уже поздно. Вот в такую пору и надобно выходить на прогулку, думал Радищев. Прогуляешься и в то же время хорошо обдумаешь то, о чем завтра будешь писать. Утром начнем с Петра Первого. В опубликованном «Письме к другу» ты резко обличил сего императора в том, что он не создал упорядоченных и разумных законов, и как раз за это Екатерина почла тебя подвизателем Французской революции. Как она там написала, в замечании-то? «Французская революция определила его в России первым подвизателем». Именно по поводу «Письма» она изрекла сии слова. Что ж, в записке мы не станем обличать великого императора. Скажем, что он не успел провести законодательную реформу. И отметим вопиющую противоречивость его указов и установлений, их несвязность. Словом, выскажем то же, что и в «Письме», но другим тоном. Более подробно надобно разобрать законодательные начинания Екатерины, ее «Наказ», от которого она отступила.
Он дошел до Фонтанки. На мосту его обогнала извозчичья пролетка. Она прогремела и остановилась сразу за мостом, на площади, у фонарного столба. Из нее молодцевато выпрыгнул шустрый старичок в голубом старинном кафтане и в парике цвета белой седины. Выпрыгнув, он торопливо принялся шарить в карманах. Когда Радищев подходил к пролетке, старичок, найдя кошелек и запустив в него пальцы, ощупью искал нужную монету и пристально смотрел на приближающегося человека. Потом высыпал в руку все монеты, отдал их извозчику и шагнул навстречу, и Радищев узнал его. Это был лейпцигский учитель Вицман, Август Вицман, который выехал в Россию, чтобы защитить перед императрицей русских студентов-бунтарей, да так и не вернулся в свою страну.
— Александр! — вскрикнул он и обнял Радищева.
— Дорогой учитель, вы еще здесь?
— Здесь, здесь, Александр. А куда же мне теперь? Пойдемте, я покажу вам свое заведение. Тут недалеко. Я содержу пансион.
— А училище для крестьянских детей?
— Нет, с училищем ничего не вышло.
— Я знал, что не выйдет.
— Не позволили, да и средств у меня не оказалось. Ах, Александр, Александр! Книгу вашу у меня отняли. Такой подарок! Отняли после вашего ареста. Говорят, в Германии в каком-то журнале опубликовано несколько глав из вашего сочинения, хорошо бы достать. Тут столько разговоров было о книге, когда вас посадили в крепость. Ну, слава богу, теперь вы в Петербурге. Слышал я, что вас возвращают, а еще не надеялся, и вот такая встреча! Сюда, Александр, сюда, налево. Сейчас вы увидите мое заведение. Боже мой, радость-то какая! Кого встретил!
Он говорил без умолку, и очень быстро, и чисто по-русски — больше тридцати лет прожил в России.
— Следил, следил я за своими лейпцигскими учениками и всех вас растерял. Один все-таки нашелся. Вот и мое заведение. Прошу зайти, посмотреть.
— Нет, нет, — сказал Радищев, — слишком поздно. Видите, ни одно окно не светится. Ваши питомцы спят.
— Да, все спят. Ну, прошу в другой раз. Идемте, провожу вас. Прошу прощения, я с радости-то разболтался, не даю вам слова сказать. Где проживаете-то? В своем доме?
— Дом продан, живу на квартире. Почти в центре города.
— Квартира-то удобна?
— Удобна, но тесновата. Скоро ко мне перейдут двое военных. У меня ведь теперь семеро наследников. Трое еще малы.
— Александр, дорогой человек, поместите сих троих в мой пансион!
— Нет, учитель, я с ними не расстанусь. Только собрались все вместе.
— Да какое же тут расставание? Каждый день можете видеться.
— Нет, этот разговор оставим. За кем из лейпцигских вы следили, учитель? Кого потеряли? О Петре Челищеве что-нибудь слышали?
— Не только слышал, но и видел его минувшей зимой. В декабре, кажись. У него дело худо. Долги его погубили.
— Да, он давным-давно занял в дворянском банке и в опекунском совете сорок тысяч. Я знал, что он никогда не рассчитается.
— Не рассчитался, не рассчитался. Подавал несколько прошений на высочайшее имя. Хотел добиться отсрочки уплаты и отмены распродажи. А прошлой зимой обратился к великому князю Александру. Ничего, кажись, не добился. Куда ему тягаться с опекунским советом или с дворянским банком. Последний раз я видел его уже ослепшим. Такой несчастный, такой жалкий, что смотреть на него больно. Погибнет в нужде. И рукопись пропадет.
— Какая рукопись?
— Да он ведь тоже написал «Путешествие».
— Ах, написал-таки?! При мне собирался в путешествие по северным губерниям. Я, мол, привезу оттуда готовую книгу.
