— Да он же, Степан Иванович.
— Вот каким путем книга вернулась к автору. Уму непостижимо!
— Чему же тут удивляться? — сказал Василий. — Покойный духовник относился к исповедующимся грешникам, как к родным детям, вот и преподнес подарок вернувшемуся блудному сыну.
— Папенька, книгу надобно переплести сафьяном, — сказал Николай, — и сделать золотой обрез.
— И немедленно переиздать, — предложил Василий.
— Повременим, — сказал автор. — Можно помешать моему теперешнему делу. Граф Воронцов не простит мне переиздания «Путешествия». Он и в Сибирь мне писал, чтоб я раскаялся, искренне отрекся от содеянного.
— Но теперь он, может быть, переменил отношение к этой книге? — сказал Николай.
— Нет, не переменил. Он уже предупредил меня, намекнул на некий п р е д е л, через который нельзя переступать.
— Я пойду с ним говорить, — сказал Василий. — Я докажу ему, что он противоречит сам себе. Принял ведь ваш пункт о свободе печати, так должен сему следовать.
— Не горячись, Васенька, — сказал отец. — Ты вставишь мне палки в колеса.
— Не вставлю, пробью книге дорогу. Надобно смелее ломать все преграды, рушить старые порядки.
— Остынь, остынь, якобинец, — сказал Николай и похлопал брата по плечу.
— Пойми, сын, я должен воспользоваться благоприятными условиями и внести свою лепту в российское законодательство. Есть основания надеяться. Признаки довольно отрадны. Жалованная грамота — пробный камень. К слову, ее после меня еще редактировал какой-то молоденький Сперанский, сын священника, бывший учитель, теперь статс-секретарь государя. Наш аристократ Ананьевский желчно посмеивается. Сей мальчишка, говорит, секретарил у князя Куракина, обедал с его дворовыми, куда ему соваться? А я в этом восхождении мальчишки вижу нечто весьма примечательное. Открываются ворота и людям из низших слоев.
В кабинет вошла Катя.
— Прошу в столовую, почтенные, — сказала она. — Вас ждет обед.
— Премного благодарим, милая хозяюшка, — сказал отец. Он встал и взял под руку тоже поднявшегося Василия. — Идем, дорогой гость, к нашему семейному благословенному столу. Павел сегодня что-то не пришел. Когда же вы совсем-то переберетесь?
— Я офицер, и мне уже позволено, а Павлу не разрешают, покамест он не выйдет из корпуса мичманом.
Обедали всегда вместе с младшими детьми. Катя за столом вела себя, как Елизавета Васильевна: была внимательна к взрослым, следила за малышами, спокойно делала им замечания и ласково за ними ухаживала. Афанасий, должно быть, сегодня несколько занемог и потому капризничал, хмурился, недовольно отодвигал подаваемые блюда, и молоденькая хозяйка поминутно просила прислужницу Марфу принести ему то пирожное, то клубники с сахаром, то стакан миндального оршада. Отец присмотрелся к старшей дочке и вдруг вспомнил семейный илимский с к а н д а л. Паша рос сладкоежкой, и Елизавета Васильевна, поскольку он был самым младшим из ее детей-племянников, старалась ему угодить и за столом вот так же усердно, как сейчас Катя, ухаживала за маленьким толстячком. Никогда не находил муж в Лизе чего-либо такого, что́ бы ему не нравилось, но это особое ухаживание за его сыном он осуждал. «Лиза, не надобно так угождать малышу», — говорил ей несколько раз, говорил совершенно спокойно. Но однажды не выдержал, рассердился. «Елизавета Васильевна, прекратите!» — прикрикнул он. И дети выкатили глаза, застыли в ужасе.
Да, это было для них тогда страшным семейным событием, думал он. Должно быть, до сих пор помнят.
— Катя, — обратился он к дочери, — ты помнишь семейный илимский скандал?
— Какой скандал?
— За столом. Из-за Паши.
— А, когда вы прикрикнули на маму Лизу? Ой, мы с Пашей так перепугались! Никогда ведь такого не было.
— Неужели папенька умеет кричать? — сказал Николай. — Любопытно было бы услышать.
— Да нет, он не кричал, только прикрикнул, и не так уж громко, но мы испугались.
— И я тогда слышала, — сказала Феня.
Отец рассмеялся.
— Ах ты, маленькая плутовочка! Знаешь, как это называется?
— Что?
— Да то, что ты сейчас изволила вымолвить. Это, милая моя, называется лжесвидетельством. Карается законом. Ну что ты, милая, вспыхнула? Я ведь шучу. Просто тебе хотелось принять участие в воспоминаниях, да?
— Да, папенька.
— Так и запишем. Тебя, Феничка, тогда еще на свете не было. И Афанасия не было. Аня же качалась в люльке в няниной комнате, следовательно, тоже не могла слышать скандал, так что отец ваш оправдан. Опираться на одного свидетеля суд не может.
— А Паша? — сказала Катя.
— О, его-то я не учел. В таком случае дело мое плохо… Да, дети мои, шутки шутками, а мне больно вспоминать, как я тогда прикрикнул на Елизавету Васильевну. Была бы она с нами, вместе посмеялись бы, но ее нет. Ничего не исправишь.
