Он наткнулся на абзац, в котором предсказывалась гибель российского правящего сословия, а стихийное движение народа к свободе сравнивалось с потоком. «Поток, — читал он, — загражденный в стремлении своем, тем сильнее становится, чем тверже находит противустояние. Прорвав оплот единожды, ничто уже в разлитии его противиться ему не возможет. Таковы суть братия наши, во узах нами содержимые. Ждут случая и часа. Колокол ударяет. И ее пагуба зверства разливается быстротечно. Мы узрим окрест нас меч и отраву. Смерть и пожигание нам будет посул за нашу суровость и бесчеловечие. И чем медлительнее и упорнее мы были в разрешении их уз, тем стремительнее они будут во мщении своем». Тяжеловато и высокопарно сказано, подумал он. Зато верно.
Он взял карандаш и обвел им прочитанное. Библейский тон, братец. Ты пылал тогда гневом, а посему и слова вырывались, как раскаленные куски металла, еще не обработанные. А поток сей весьма выразителен. Он и тогда обратил на себя твое внимание, когда ты взял в руки только что сброшюрованную книгу. Его, пожалуй, можно вставить в записку о законоположении, если найдется подходящее место. Но Александр, кажется, и без того понимает, что надобно спустить воду, иначе плотная запруда не выдержит напора потока.
Кто-то стукнул в дверь, и Радищев инстинктивно засунул книгу в ящик стола.
— Прошу, прошу! — крикнул он.
Вошли старшие сыновья, стройные, поджарые. Николай — в черном фраке, который он купил еще в Москве, Василий — в обер-офицерском мундире лейб-гренадерского полка.
— Итак, господин законодатель, — сказал Василий, — пишете уже проекты?
— До проектов далеко, — сказал отец.
Сыновья сели на диванчик. Отец повернулся к ним вместе со стулом.
— А как армия, господин офицер, как гвардия? Присяге новому государю верны? Или уже зарождается недовольство?
— Рано еще, посмотрим, какие вы преподнесете нам законы.
— Именно вам? У вас есть воинский устав Петра Первого. И его морской устав. Разве сего мало?
Николай перебил этот шуточный разговор.
— Папенька, — сказал он, — мы только что из Дружеского общества.
— Ага, познакомились? Прекрасно, друзья мои. Ну, что там у них?
— Замыслы великолепны, — сказал Николай. — Учредила общество молодежь, воспитанники академической гимназии. Но они надеются вовлечь литераторов, художников, скульпторов, архитекторов. Само название сего требует. Дружеское общество любителей изящного.
— Да, широко берут.
— Думают издавать альманах.
— Что ж, если привлекут литераторов, осилят и альманах.
— Осилят, люди толковые. Молодые, но серьезные.
— А знаете ли вы, папенька, что ваш бюст стоит в парижском пантеоне? — сказал Василий. — Стоял, по крайней мере.
— Опять легенда?
Сыновья, навещая отца в Немцове, почти каждый раз привозили какую-нибудь легенду о нем, и эти легенды и слухи, то превозносившие его до небес, то рисовавшие его раскаявшимся, чуть ли не ползающим на коленях, всегда были ему неприятны.
— Не расстраивайтесь, папенька, — сказал Василий. — Если бюст стоял в пантеоне, то нынче Наполеон распорядился убрать его.
— Нет, кроме шуток, Борн говорит, что о бюсте сообщала какая-то гамбургская газета, — сказал Николай.
— А кто такой сей Борн? — спросил отец.
— Это один из главных учредителей Дружеского общества. Иван Матвеевич Борн. Преподает русский язык в немецком училище на Невском, там у него и квартира, у него и собирается общество. Кстати, вас, папенька, там хорошо знают, нас приняли с искренним почтением.
— Как, вы уже члены общества?
— Нет, приняли как гостей. Через годик, может быть, и мы вступим.
— Мне там делать нечего, — сказал Василий. — Я не поэт, не художник, не скульптор, не архитектор.
— Присмотришься, прислушаешься и займешься чем-нибудь, — сказал Николай. — Да, папенька, Иван Борн говорит, что он подбирает все, что сообщали когда-то о вас иностранные газеты и журналы, что появилось в мемуарах иноземцев, которые жили в России в то время, когда прошумело ваше дело.
— Для чего же он собирает всю эту писанину обо мне? Чтоб при случае преподнести Тайной экспедиции, если таковая возродится?
— Папенька, вы что? Разве можно подозревать такого человека! Просто обидно.
— Ну прости, прости, Коленька. Я пошутил.
— А что, господин законодатель, — сказал Василий, — может ли повториться все то, что было при Павле?
— В с е т о никогда не повторится. Если опять восстановится бесчеловечная деспотия, то она будет все же какой-то иной. В ближайшее время жестокость, подобная павловской, мне думается, невозможна… Вот, не угодно ли, друзья мои… — Отец выдвинул ящик стола, достал книгу и подал ее сыновьям.
— «Путешествие из Петербурга в Москву»! — удивился Николай.
Василий прижался к брату, чтобы рассмотреть в его руках книгу.
— Где вы ее отыскали, папенька? — спросил он.
— Подарил один добрый юноша. Есть у нас такой милый канцелярист — Миша. Завадовский поручил ему привести в порядок архив и библиотеку бывшей Тайной экспедиции. Я ведь рассказывал, что мы занимаемся в апартаментах Шешковского.
— Выходит, этот экземпляр был в руках самого цербера? — сказал Николай.
— Вот именно.
— А кто тут подчеркивал?
