Вокруг — аллея голых деревьев, на которых каркают деревья. Мне плохо от января, у меня авитаминоз, сухая кожа и постоянно мёрзнут пальцы. У него румяные щёки, и впервые я на них вижу ямочки, когда он косит на меня взглядом. На фоне такой серости вокруг его глаза словно аквамарины. Мне хочется спросить его: «А ты знаешь, что ты мутант?», но я предвижу ответ: «Да».
Я не помню, о чем мы разговаривали. Чаще всего препирались как дети. И нам было весело.
— Я думал, у тебя найдется шапка помоднее. От Габаны ничего не было? — и поправляет её. Нормальная шапка с помпоном, но я покраснела.
Он сажает меня на протянутую руку на Ленина после моего долгого канюченья и становится между моих ног. Мы почти одного роста — я всё же чуть выше, и мне нравится смотреть на него сверху вниз.
У меня всё ещё перехватывает дыхание от его рентгеновского взгляда. Он пронизывает как осколок стекла. Когда он так резко серьезнеет, мне становится ясно: дело к поцелуям.
— Я не верю, что ты заставила меня прогулять уроки, — задумчиво говорит, всё так же пристально глядя на меня. И я, не понимая, насколько серьёзна степень его досады, заранее сжимаюсь и строю невинные глазки. Мне всегда хотелось быть такой маленькой и глупой рядом с ним, надеясь, что он хоть немного сжалится и тут же растает.
Я не знаю, что изменилось. Насколько он смягчился. Но в такие моменты — когда я кривлялась и жеманничала — он больше не вёл себя как раньше. Он больше не был хмурым каменным Ильчом. Он издавал мягкий грудной смешок, и я видела, видела. Видела это в том, как он косил улыбку набок, отводя от меня взгляд.
Понимаю, Александр Ильич, я тоже была сама не своя. Мир менялся в такие моменты. Всё переворачивалось вверх дном. И как бы ты ни скрывал, какую бы броню ты ни надевал на себя, она разлеталась вдребезги.
— А ты в курсе, что тут нужно загадывать желание? Если потрёшь нос Володе, оно исполнится.
Помимо потёртого носа, на памятнике было ещё множество надписей маркером. «Чтобы М. меня полюбил, чтобы К. меня полюбил, чтобы-чтобы-чтобы».
— Да? — задумчиво спросил он, проводя пальцем по одной-единственной надписи, которая была не нарисована маркером, а выбита острым предметом, оставляя белые следы сколов. «Чтобы мама выздоровела».
Я потёрла нос, а потом прилепила на него жвачку.
— Чтобы все мои враги получили по заслугам, — торжественно произнесла я. Он опять посмотрел на меня слишком серьёзно (но это был взгляд, от которого мне становилось смешно):
— Вандалка. Кровожадная.
