Криптонит полностью

Я — снова глупая малолетняя девочка, снова недостаточная, снова встаю возле двери, чтобы украсть у взрослых их разговоры — что-то, что никогда не будет мне принадлежать полностью.

Я прислушиваюсь, чтобы понять, о чем они говорят, и понимаю: да. Это никогда не будет принадлежать мне полностью. У меня всегда будет меньше. Я всегда буду ощущать этот комок бессилия перед ней.

Я всегда буду маленькой орущей девочкой.

— Спасибо тебе, Саш, за то, что помог с системой! — это воодушевление, эту надежду не услышит только глухой. — Я уже не знала, к кому обратиться с этим вирусом — программисты такие деньги дерут…

Да. Конечно. Не знала она.

Во мне медленно рождалось чудовище. Поднималось что-то такое тёмное, о чем я даже не подозревала ранее.

Я сжала руки в кулаки, углубляя рубцы полумесяцев.

— Обращайся, Ир.

Его голос звучал так нормально, что я просто не верила в происходящее. Звучал дружелюбно.

— Думаю, нехорошо как-то всё вышло. — Глубокий вздох. Молчание. — Я думаю, нам нужно всё обсудить. Хочу извиниться. Встретимся в кафе?

Я напряжённо прислушалась. Что он ответит?

Пожалуйста. Пожалуйста.

— Можно. Как-нибудь позже, пока что много дел.

Я не подозревала, как сильно во мне цвела надежда, пока всё не сдохло. Снова. Снова, чёрт возьми.

Выходя из кабинета, она столкнулась со мной, безмолвно и недвижно стоящей у двери, и удивлённо спросила:

— Юдина? У тебя дополнительное занятие? Так рано?

«Он уже мой! Всегда — всегда мой!» — вот что мне хотелось ей ответить, крича до посинения.

В ней не было ни капли ревности, ни капли той ненависти, с которой я смотрела на неё; она не видела во мне и половины того, что делало мне больно в ней — она дружелюбно улыбнулась мне красиво сложенной улыбкой, и даже невооружённым глазом было видно, как она сияет.

Я безнадёжно смотрела на идеально уложенные светлые локоны и на оформленную фигуру. Женственную фигуру с красивыми формами — того, чего у меня не будет даже в тридцать. Я навсегда останусь угловатой и злой, а она, я уверена, даже в семнадцать была мягкой, плавной и смеющейся.

Я не смогла сделать вдох. Что-то застряло, застряло.

— Неужели ты не видишь?

Он что-то печатал в ноутбуке, прежде чем поднять на меня бровь.

— Что именно?

Я прерывисто, хрипло дышала, и так безуспешно пыталась затолкать внутрь то, что рвалось штормом.

Безуспешно.

— То, что она хочет опять трахнуть тебя! — выкрикнула я.

Он поморщился. Посмотрел на закрытую дверь. Молчание так отчётливо звенело, превращаясь в нечто острое и ледяное, и я снова начинала чувствовать себя беспомощно в этом коконе льда, в его взгляде, который окатывал ледяной водой за шиворотом.

Я крикнула, но сжалась в маленький комок и испуганно посмотрела на него. И это так много говорило о том, кем я была с ним.

— Не кричи. Если тебе это незнакомо… — размеренно начал он, что тут же заставило мой вулкан просто взорваться.

— Ну да, скажи о том, что мне незнакомо! Она же такая глупая и маленькая, ну да, блять!

— … взрослые люди могут просто быть… приятелями? Обсуждать то, что произошло?

Снова эти вопросы, которые били меня кнутом по слабым местам. И что-то во мне извивалось, кривлялось от боли, но снаружи я лишь ядовито ухмыльнулась.

Меня убивало, что он так спокоен — так монументально, как линия мёртвого сердца на аппарате жизнеобеспечения, что мне хотелось ударить его в грудь. Мне хотелось бить его, и бить, и бить, и бить.

— О, ну да, конечно. Разумеется, — я закатывала глаза, заламывала руки, смеялась, почти сворачивалась в бараний рог от душившей меня ярости и отравляющего яда.

Это как дышать углекислым газом. Я в тот момент им задыхалась.

— Успокойся.

Никогда не говорите «успокойся», если не хотите остаться без башки.

— Не указывай мне, что делать! Зачем ты сказал ей, что встретишься? Почему ты не сказал ей, что ты мой? — Мой голос дрожал, но я выдирала эти слова из своей груди. И тут же умолкнула, когда поняла, какую глупость я сморозила. Он похолодел на несколько градусов. Приподнял бровь. — Просто чей-то.

Я кинула на него лихорадочный взгляд, полный безумия. Мои слова звучали так неустойчиво и вопросительно.

Эта чёрная дыра снова поглощала меня. Что-то накатывало волнами, как шторм. Отчаяние от того, что я снова бью кулаками в камень.

Отчаяние от того, как глупо я звучу для него. Что я не имею на это права — и он сразу даёт понять это осекающим взглядом.

Отрезает как камень. Перерезает голосовые связки, поэтому я никак не могу сказать то, что хочу.

— Ты хочешь моей любви или моего подчинения?

И я умолкла.

Вопрос размножился в моей голове эхом.

Ты хочешь моей любви или моего подчинения?

Подчинения?

Я хочу тебя сожрать. Я хочу, чтобы ты кричал от невозможности чувствовать это ко мне. Я хочу, чтобы ты выл от отчаяния.

Дверь закрылась за мной.

По иронии судьбы я тоже сталкиваюсь с кем-то, кто подслушивал.

Вера смотрит на меня так, будто я вызываю жалость.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то, но тут же закрываю его, потому что понимаю: она всё слышала. Она всё знает.