— Я думал, что все ученые — умные люди, но, видимо, ошибался, — ответил я и гордо развернулся.
Минуту спустя я уже был в «шкафу» и проделывал обратный путь до Центра.
С первой же минуты своего возвращения я почувствовал, что отношение ко мне со стороны медперсонала изменилось. Внешне, возможно, это было не так заметно, но фразы, обращенные ко мне, стали короче, взгляды настороженнее. Кроме того, меня ограничили в прогулках только зданием Центра и больше не выпускали во двор под предлогом некой опасности подхватить какой-то загадочный современный вирус, к которому у меня нет иммунитета. Все отговорки были, естественно, мнимыми, но я особо не возражал, понимая, что в моем положении не до споров. К тому же я начал готовиться к очень важному шагу. Я решил бежать, и потому поставил себе за правило отныне быть покладистым и понапрасну не раздражать персонал.
Пожалуй, только доктор Зотов относился ко мне по-прежнему доброжелательно. Но в этом я видел не только дружеское участие. Скорее, я для него оставался подопытным кроликом, пациентом, и ему просто интересно было наблюдать за мной, как за объектом исследований. Как и прежде, мы мирно беседовали за чашечкой кофе, доктор посвящал меня в мировые события, произошедшие за последние двадцать лет, учил новым словам, появившимся в разговорном словаре. Иногда он рассказывал о своей семье, а я ему о своей. По моей просьбе он навел справки о моих родителях, и принес неутешительную весть. Их давно не было в живых. Впрочем, чего я ожидал, ведь сам я умер еще раньше их!
К побегу я готовился по ночам. Прежде всего, убедился в том, что существует спасительный путь, минуя камеры наблюдения, которые были развешаны повсюду. Необходимо было прокрасться в столовую, а оттуда через кухню во двор. Дальше было сложнее. Я абсолютно не имел представления, существует ли в Центре наружная охрана, где она расположена, и что вообще там, за стеной? Но терять мне было нечего. Старик Вяземский в любом случае не пощадил бы меня. Это было ясно как день. Даже если я восстановил бы ему по памяти записи Радзиевского о Кристалле Вселенной, с какой стати он стал бы гладить меня по головке? Зачем ему лишний свидетель, который, к тому же давно мертв? Ему было бы куда проще и спокойнее умертвить меня снова. Бьюсь об заклад, что кроме как в Центре, никто в мире не знал, что я воскрес из мертвых. А значит, никто не узнал бы, что я снова умер. И ответственности никакой. Я не силен в юридических тонкостях, но все же понимаю, что нельзя осудить за убийство официально мертвого человека. Так что десять дней, отведенные мне, могли превратиться в действительно последние дни моей жизни.
Больше всего я боялся разоблачения. И потому готовился к побегу очень тщательно. Для начала стал запасать провиант. Мне приходилось имитировать то, что я обедаю. На самом деле ЭГП в виде горошин я прятал за подкладку пижамы, довольствуясь чашечкой кофе с доктором Зотовым и легким завтраком по утрам. В ходе наших разговоров я незаметно выяснил у Зотова, где именно расположен Центр. Во время прогулок подробно изучил внутреннее устройство здания. Оставалось решить только одну серьезную задачу. Под кожу рук всех современных людей были вживлены микрочипы. В век электронных технологий эти чипы служили главным и единственным документом каждого человека. На них были записаны индивидуальные сведения о человеке, которые считывали при необходимости специальные электронные устройства, установленные, как я понял, повсюду: в зданиях, в жилых домах, на военных и полицейских постах. Чипы представляли собой своего рода и электронный паспорт, и свидетельство о рождении, и водительское удостоверение, и медицинская книжку и т. д. Кроме того, чипы выполняли еще одну важную функцию. Они служили микропередатчиками, позволяющими фокусировать мысленные приказы различным генераторам эфира, будь то ЭГП или обыкновенная дверь. Я это испытал на собственной шкуре. У меня не было подобного чипа, поэтому я не мог самостоятельно открыть дверь в палату.
Она беспрекословно подчинялась медперсоналу, но только не мне. А то, что у меня не было чипа, служило лишним доказательством подлого замысла Вяземского. Доктора не вживили мне чип, видимо потому, что скрывали от всех мое воскрешение. Уверен, каким бы могущественным не был в России Вяземский, общество не одобрило бы его опыта. Наверняка, мнения бы разделились. Одни приняли бы известие о том, что отныне можно воскрешать мертвых с радостью и воодушевлением, другие — с явным предубеждением. Если сохранились религиозные конфессии — а я не сомневался, что именно так и было, — то они непременно восстали бы против практики воскрешения из мертвых, заявив, например, что это есть ни что иное, как посягательство на могущество и силу самого Бога, а его существование могло бы быть поставлено под сомнение.
