Должно быть, что-то достигло ее сознания, ибо она повернулась и посмотрела на меня снова, поведя плечами под грубой тканью платья, будто почувствовала прикосновение чьей-то руки. Наши глаза встретились, и я понял, что к магии это не имело никакого отношения. Она, подобно всем женщинам, пыталась сказать мне что-то глазами. Это было послание исполненное любви и поддержки, но на человеческом, и потому непонятном мне уровне.
Она вновь обернулась к Вортигерну.
— Ты выбираешь странные места для своих вопросов, король. Неужели ты и вправду ждал, что я буду говорить о таком здесь, в открытом зале, доступная слуху любого вошедшего?
Нахмурив брови, он на мгновение задумался. На лице выступил пот, было видно, как руки его дрожат на подлокотниках кресла.
Казалось, он гудит от напряжения, как струна арфы. Его волнение, почти осязаемое, затопляло зал. Кожу мою начало покалывать, холодная волна страха волчьей лапой прошла по позвоночнику. Один из стоявших за спиной короля священников наклонился вперед и что-то зашептал. И король кивнул.
— Люди выйдут. Но священники и маги должны остаться.
Неохотно, переговариваясь друг с другом так, что голоса их слились в один негромкий гул, люди начали покидать зал. Остались священники, около дюжины человек в длинных одеждах, стоявших за креслами короля и королевы. Один из них, тот, кто обращался к королю, высокий мужчина, стоял теперь, поглаживая свою седую бороду грязной, унизанной кольцами рукой, и улыбался. Судя по его платью, он был над ними старшим. Я всмотрелся в его лицо, стараясь отыскать знаки силы, но, хотя эти люди и носили платья священников, от них тянуло лишь смертью. Смерть стояла во всех обращенных ко мне глазах. Больше они не выражали ничего. Холодная волчья лапа снова сжала мои внутренности. Не сопротивляясь, я стоял, сжатый солдатскими руками.
— Отпустите его, — сказал Вортигерн. — У меня нет намерения причинить зло сыну госпожи Нинианы. Но, Мерлин, если ты шевельнешься или заговоришь до того, как я тебе разрешу, то тебя удалят из зала.
Острие меча отодвинулось от моего бока, но солдат по-прежнему держал его наготове. Стражи стояли в полушаге за моей спиной. Я не шевельнулся и не издал ни звука. С поры моего детства я никогда не чувствовал себя настолько беспомощным, настолько лишенным знаний и власти, настолько отринутым богом. С горечью бессилия я понимал, что даже окажись я сейчас в кристальном гроте среди сияющих огней и пусть даже не сводит с меня глаз мой учитель, все равно я ничего не увидел бы. Я вдруг вспомнил, что Галапас мертв. Может быть, подумалось мне, сила моя исходила от него и, может быть, с ним и ушла.
Король вновь обратил взор своих запавших глаз на мать. Он наклонился, и взгляд его вдруг стал яростно-пристальным.
— А теперь, госпожа, ты ответишь на мой вопрос?
— Охотно, — ответила она. — Почему бы и нет?
Она произнесла это так спокойно, что в глазах короля мелькнуло удивление. Подняла руку чтобы откинуть с лица капюшон и спокойно выдержала взгляд короля.
— Почему бы и нет? Вреда это не причинит. Я и раньше сказала бы, милорд, если бы ты спросил меня по-другому и в ином месте. А теперь, если и узнают, вреда это не причинит. Я больше не принадлежу этому миру и мне не приходится выдерживать взгляды и слышать речи тех, кто в нем живет. Кроме того, ныне, когда мне известно, что и мой сын также покинул этот мир, я понимаю, как мало озаботит его то, что будут говорить о нем в миру. Поэтому я скажу тебе то, что ты хочешь услышать. А когда скажу, то ты поймешь, почему я никогда не говорила о том прежде — даже моему отцу и самому сыну.
Теперь ничто не высказывало ее страха. Она даже улыбалась. На меня она не глянула. Я старался не смотреть на нее, придать лицу бесстрастное выражение. Я не представлял, что она намеревалась сказать, но знал, что предательства не будет. Она вела какую-то собственную игру и была внутренне убеждена, что речи ее отведут любую, какая только могла грозить мне, опасность. Я знал наверняка, что об Амброзий не будет сказано ни слова. Но смерть по-прежнему витала в этом зале, таилась в каждом его углу. Снаружи начался дождь, день клонился к сумеркам. Вошел слуга — принес факелы, — но Вортигерн жестом отослал его прочь. Отдавая ему должное, я подумал, что он хочет пощадить стыдливость матери, но про себя сказал:
— Тогда говори, — сказал Вортигерн. — Кто был отцом твоего сына?
— Я никогда его не видела. — Речь ее была безыскусна. — Это не был кто-то из мужчин, которых я когда-либо знала. — Она ненадолго замолчала, потом сказала не глядя на меня и не сводя глаз с короля: — Сын мой простит меня за то, что предстоит ему вскоре услышать, но ты принудил меня, и он поймет это.
Вортигерн бросил на меня горящий взгляд. Я встретил его с каменным лицом. Теперь я был в ней уверен. Она же продолжала:
