— Нет, милорд. — Голос ее звучал спокойно, но чрезвычайно отчетливо. Я заметил, что руки ее шевельнулись и немного напряглись.
— Значит, он все еще жив?
Она ничего не сказала, лишь склонила голову так, что капюшон соскользнул вниз и скрыл ее лицо от присутствующих в зале. Но те, кто был на помосте, по-прежнему могли видеть ее. Королева смотрела с любопытством и презрением. У нее были светло-голубые глаза и большие молочно-белые груди, видневшиеся над плотно облегавшим тело корсажем. Маленький рот. Руки — такие же белые, как и груди, но пальцы были толстые и непривлекательные, как у служанок. Они были унизаны золотыми, эмалевыми и медными кольцами.
Молчание матери заставило короля сдвинуть брови, но голос его звучал по-прежнему вежливо:
— Скажи мне лишь одно, госпожа Ниниана — сообщала ли ты когда-нибудь твоему сыну имя его отца?
— Нет.
Звук ее голоса, сильный и уверенный, странно контрастировал с ее позой, опущенной головой и прикрытым лицом.
Это была поза женщины, которой стыдно, и я спросил себя: не приняла ли она эту позу, чтобы оправдать свое молчание. Сам я не мог видеть ее лица, но видел руку, сжимавшую складку ее длинного одеяния. Перед моим взором живо встала та Ниниана, что бросила вызов своему отцу и отвергла Горланда, короля Ланасколя. На это воспоминание наплыло другое, воспоминание о лице моего отца, глядящего на меня поверх залитого светом лампы стола. Я отогнал этот образ. Он так живо возник перед моим взором, что мне показалось чудом, как мог его не заметить целый зал людей. Тут я отчетливо и с ужасом осознал, что Вортигерн видел его. Вортигерн знал. Именно поэтому нас сюда и доставили. До него донесся слух о моем прибытии, и он теперь хотел лишь убедиться. Оставалось посмотреть, как со мной будут обходиться — как со шпионом или как с заложником.
Против воли, я, наверное, шевельнулся. Моя мать подняла взгляд и я увидел под капюшоном ее глаза. Теперь это был уже не взгляд принцессы; это был взгляд испуганной женщины. Я улыбнулся ей, и что-то вернулось в ее лицо, и мне стало ясно — она боится только за меня.
Я взял себя в руки и стал ждать. Пусть он делает ходы. Мне хватит времени парировать их, когда он покажет мне поле битвы.
Он повернул на пальце перстень.
— Так твой сын и сообщил моим посланцам. И мне доводилось слышать, что никто в королевстве никогда не знал имени его отца. Из того, что сообщили мне люди, госпожа Ниниана, и из того, что мне о тебе известно, отцом твоего ребенка никогда не стал бы человек низкого происхождения. Почему же тогда не сказать ему? Такое человек должен знать.
Сердито, забыв осторожность, я сказал:
— Какое до того дело королю?
Мать бросила взгляд, заставивший меня прикусить язык. Затем — Вортигерну:
— Почему ты задаешь мне эти вопросы?
— Госпожа, — сказал король, — сегодня я послал за тобой и твоим сыном, чтобы задать всего лишь один вопрос. Назови имя его отца.
— Я повторяю, почему ты задаешь эти вопросы?
Он улыбнулся. Получился просто оскал зубов. Я шагнул.
— Мама, он не имеет права спрашивать тебя об этом. Он не посмеет…
— Заткните ему рот, — приказал Вортигерн.
Человек рядом со мной зажал мне рот рукой и цепко взялся за меня. Другой с лязгом выхватил из ножен меч и прижал его к моему боку. Я встал неподвижно.
Мать выкрикнула:
— Отпустите его! Если ты причинишь ему вред, Вортигерн, король ты или не король, я никогда не скажу тебе, даже если ты убьешь меня. Думаешь, все эти годы я скрывала правду от моего родного отца и братьев и даже от собственного сына, чтобы выложить ее, когда тебе будет угодно спросить?
— Ты скажешь мне ее, чтобы спасти своего сына, — сказал Вортигерн. Кивнул головой, и зажимавший мне рот убрал руку и отступил в сторону. Но руку мою он не выпустил, и сквозь тунику я чувствовал острие меча другого стража.
Мать откинула капюшон и сидела теперь в кресле выпрямившись, взявшись ладонями за подлокотники. По сравнению с ней, бледной и взволнованной, облаченной в простое коричневое платье, королева казалась просто служанкой. В зале наступила мертвая тишина. За креслом короля, не сводя с нас глаз, стояли священники. Я изо всех сил старался собраться с мыслями. Если эти люди — священники и маги, то не только мысль об Амброзии, даже само его имя не должны появляться в моей памяти. Почувствовал, как по телу заструился пот. Попытался дотянуться мысленно до матери и удержать ее, не облекая при том мысль в образ, который могли бы увидеть эти люди.
Но способности мои иссякли, и помощи от бога ждать не следовало; я не знал даже, достанет ли у меня мужества перенести то, что могло последовать за ее ответом. Я не осмеливался заговорить вновь — боялся, что если они применят ко мне силу, то ради моего спасения она заговорит. А узнав, начав допрашивать меня…
