Вортигерн изменился. Мне показалось, что он уменьшился, стал менее впечатляющим, и не только потому, что я теперь был уже не ребенком, а рослым юношей. Он как бы врос внутрь себя. И не нужно было ни этого наскоро приспособленного зала, ни двора, бывшего скорее сборищем его полководцев и сопровождавших их женщин, чтобы стало ясно — он спасается бегством. Точнее, загнан в угол. Но загнанный в угол волк опаснее свободного, а Вортигерн все еще оставался Волком.
И угол себе он выбрал неплохой. Как мне и помнилось. Королевская крепость была скалой, господствующей над речной долиной, и лишь по узкой, внешне напоминавшей мостик седловине можно было подняться на ее вершину. Этот выступ выдавался из круга скалистых гряд, образующих естественное укрытие, в котором могли пастись кони, куда можно было загнать скот и где его можно охранять. Со всех сторон над долиной возвышались горы, серые от каменных осыпей и не тронутые еще весенней зеленью.
Апрельский дождь породил лишь длинный каскад водопадов, стремящихся с высоты тысячи футов, с вершины, к самому подножию, в долину. Дикое, мрачное, гнетущее место. Если волк однажды окопается на вершине этой скалы, то даже Амброзию придется приложить немало сил, чтобы выгнать его оттуда.
Поездка заняла шесть дней. Мы отправились с первым светом по дороге, ведущей от Маридунума на север, дороге похуже, чем путь, отклонявшийся несколько к востоку, но более быстрой, даже невзирая на то, что нас задерживала плохая погода и необходимость поджидать носилки с женщинами. Мост неподалеку от Пеннэла был сломан и частично смыт водой. Мы потратили почти полдня, чтобы переправиться через Афон Дифи, прежде чем наш отряд смог с трудом добраться до Томен-и-Мура, где дорога стала хорошей.
На шестой день к обеду мы повернули вверх от берега реки к Динас Бренину, где находилась ставка короля.
Чернобородому без малейших усилий удалось убедить обитель Святого Петра позволить моей матушке поехать с ним к королю. Если он применил ту же тактику, что и со мной, это можно было понять, однако у меня не было возможности спросить ее и даже выяснить, знает ли она больше моего насчет причин, по которым мы понадобились Вортигерну. Ей были предоставлены крытые носилки и сопровождение в лице двух монашек из обители. Поскольку они не отходили от нее ни днем, ни ночью, подойти к ней для тайной беседы оказалось совершенно невозможно, да и она никак не выказывала желания встретиться со мной наедине. Иногда я замечал, что она наблюдает за мной пристальным, каким-то даже озадаченным взглядом, но когда она говорила, то оставалась спокойной й отрешенной, не допуская даже намека, что ей может быть ведомо нечто, чего и сам Вортигерн не в силах подслушать.
Поскольку мне не дозволяли увидеться с ней наедине, я счел за лучшее поведать ей ту же историю, что и чернобородому; и даже ту самую, что я рассказал Диниасу, ибо судя по всему, его подвергли допросу. Ей пришлось как-то осмыслить все рассказанное мной, а также причины, по которым я не дал знать о себе раньше.
Конечно, было совершенно невозможно упомянуть Бретань, и даже друзей из Бретани, не рискуя навести ее на мысль об Амброзий, а поступить так я не смел.
Я нашел, что она сильно изменилась. Сделалась бледной и спокойной, прибавила в весе, а с ним пришла и какая-то тяжесть духа, чего раньше у нее не было. Лишь через день-другой, когда мы поднимались по холмам все дальше на север, до меня вдруг дошло, в чем тут дело — она потеряла те свои особые способности, которыми ранее обладала. Время ли поглотило их, или болезнь, или она сама отвергла их ради могущества христианского символа, который носила на своей груди, этого я знать не мог. Но их не стало.
Лишь в одном отношении я полностью успокоился. К матушке моей относились приветливо, даже с почтением, подобающим королевской дочери. На меня это почтение не распространялось, однако мне дали доброго коня, хорошо устраивали на ночь, и сопровождающие вели себя достаточно вежливо, когда я пытался обращаться к ним. Если не считать этого, они не утруждали себя вниманием к моей особе и не отвечали ни на какие вопросы, хотя мне казалось, что им прекрасно известно, зачем я понадобился королю. Я ловил на себе брошенные украдкой любопытные, а раз-другой и сочувствующие взгляды.
Нас провели прямо к королю. Он разместил свою ставку между скалой и рекой, откуда намеревался наблюдать за строительством своей твердыни. Этот лагерь совершенно не походил на временные биваки Утера и Амброзия. Большинство людей жило в палатках и, за исключением высокого вала и палисада со стороны дороги, они явно полагались на естественную недоступность этого места, окруженного рекой и хребтом с одной стороны, скалой Динас Бренин с другой и непроходимыми, безлюдными горами позади.
