Мне помнится немногое. Внутри стояло еще несколько каменных факельщиков. Длинные скамьи по обе стороны от центрального прохода, на них, откинувшись к стене, сидят люди, из-под их масок к нам обращены внимательные взоры. В дальнем конце храма — ступени и огромный алтарь с аркой, похожей на вход в находящуюся за ней пещеру, где под усеянным звездами сводом виднелся старинный вырезанный в камне рельеф с Митрой, убивающим быка. Должно быть, что-то сохранило его от молотов сокрушителей святынь, ибо он по-прежнему был отчетлив и полон драматического напряжения. Там, при свете факелов, был виден он, юноша, которого я видел у стоячего камня, тот самый, в шапочке, он оперся коленом о поверженного зверя и, отвернув в сторону, погружал свой меч в горло быка. У подножия ступеней, по одному с каждой стороны, стояли алтари, над ними вилось пламя. Рядом с одним из них стоял человек в одеянии и с маской Льва, в руках он держал прут. У другого находился Гелиодром, Посланец Солнца. А на верхних ступенях, в центре алтаря, ждал готовый принять нас Отец.
У моей маски Ворона были плохо сделаны глазные отверстия, и я мог смотреть только вперед. Оглядываться по сторонам в этой остроклювой птичьей маске не подобало, поэтому я стоял, прислушиваясь к голосам и спрашивая себя, сколько здесь находится сейчас моих друзей, скольких из присутствующих я знаю. С уверенностью я мог определить лишь одного Посланца, высокого, неподвижно застывшего у алтарного огня, а также одного из Львов, либо того, у входа под арку, либо одного из посвященных, наблюдавших за нами откуда-то со стоявших рядами для этого случая скамей.
На таком фоне и проходила вся церемония, и это все, что я могу припомнить, если не считать завершения ее. Занятый в богослужении Лев оказался все-таки не Утером. Он был покороче, покоренастее, и, кажется, постарше Утера, и удар, нанесенный им, был всего лишь ритуальным толчком, не было в нем той силы, что всегда умудрялся вложить в удар Утер. И Посланцем оказался не Амброзий. Когда он передал мне ритуальный хлебец и вино, я заметил на мизинце его левой руки золотое кольцо с камнем, красной яшмой, на котором был выгравирован герб — маленькое изображение дракона.
Но когда он поднес чашу к моему рту и алая накидка, соскользнув, обнажила его руку, я увидел знакомый шрам, белевший на смуглой коже. Я поднял взгляд и встретился со взором его голубых глаз за маской, в них светилась насмешливая искорка, а затем появился и откровенный смех — когда я вздрогнул и вино плеснуло из чаши. Кажется, с тех пор, как я последний раз участвовал в мистерии, Утер поднялся на две степени посвящения… А поскольку Посланец был всего лишь один, то и для Амброзия оставалось всего одно место…
Я повернулся от Посланца, чтобы преклонить колени у ног Отца.
Но руки, которые приняли в себя мои ладони для принесения клятвы, были руками старца, и когда я поднял взгляд, глаза за маской были глазами незнакомца.
Через восемь дней состоялась официальная церемония Праздника благодарения. На ней присутствовал Амброзий и все офицеры, даже Утер, «ибо, — сказал позднее, когда мы остались наедине, мой отец, — ты сам увидишь, что все боги, рожденные из света — братья, и если Митра, дарующий нам победу, должен иметь в этой стране облик Христа, что же, мы станем поклоняться Христу».
Больше мы к этому не возвращались.
Капитуляция Йорка ознаменовала конец первого этапа кампании Амброзия. После Йорка мы без затруднений двинулись на Лондон, боев почти не было, если не считать нескольких случившихся по дороге стычек. Теперь королю предстояло проделать огромную работу по воссозданию и консолидации своего королевства. В каждом городе и в каждой крепости вставлял он гарнизоны из испытанных бойцов под командованием заслуживающих доверия офицеров, назначал своих инженеров для помощи в организации работ по перестройке и восстановлению городов, дорог и крепостей. Картина везде была одна и та же: некогда прекрасные здания разрушены или повреждены так, что уже не поддаются ремонту, дороги из-за небрежения пришли в упадок, деревни сожжены, а люди в страхе скрываются в пещерах и лесах, святыни повержены или осквернены. Казалось, глупость и алчность саксонских орд привели на край гибели всю страну. Все, что излучало свет — искусства, песни, учение, почитание богов, церемонии, на которые люди собирались вместе, праздники Пасхи, Дня Всех Святых и середины зимы, даже искусство хозяйствовать на земле — все это исчезло под грозовыми тучами, на которых примчались северные боги войны и грома. И приглашены сюда они были Вортигерном, королем Британии. Это все, что помнилось теперь людям. Они забыли, что Вортигерн неплохо правил десять лет, вполне сносно — еще несколько, прежде чем обнаружил, что им же выпущенный на свободу дух войны вышел из-под его контроля.
Теперь помнили лишь, что трон он получил путем кровопролития, измены и убийства родича — и что родич-то и был истинным королем.
