— Ты говоришь, королевский поезд остановился у въезда в долину, к югу от Снежной горы, и короли вместе удалились. Твой человек, Сердик, сказал, что они отправились посмотреть старые укрепления на хребте. Опиши это место… высоту хребта. Как далеко было бы оттуда, с вершины, видно на север… на юг… на восток.
Или:
— А теперь вспомни приближенных деда. Многие ли будут верны Камлаху? Их имена? Сколько у них людей? А его союзники, кто они? Их число… боевая мощь…
И потом вдруг:
— А теперь скажи мне вот что. Откуда ты узнал, что Камлах собрался к Вортимеру?
— Он сказал так моей матери, — ответил я, — над телом моего умершего деда. Я слышал его слова. Поговаривали, что так оно и будет, и я знал, что он ссорился с дедом, но никто ничего не знал наверняка. Даже моя мать лишь подозревала о его намерениях. Но как только дед умер, он открылся ей.
— Он так прямо и объявил? Тогда как же случилось, что Маррик и Ханно ни о чем не слышали, если не считать слухов о ссоре?
Усталость и долгий пристрастный допрос заставили меня утратить осторожность. Я сказал, не подумав:
— Он не объявлял этого. Он открылся лишь ей. Он был с ней один на один.
— Не считая тебя? — Голос его изменился так, что я подскочил на табурете. Он смотрел на меня из-под бровей в упор. — Мне казалось, ты говорил, будто отопительную систему завалили.
Я просто сидел и смотрел на него. На ум ничего не шло.
— Кажется странным, не так ли, — продолжал он ровно, — что он сказал это твоей матери в твоем присутствии, когда ему следовало бы знать, что ты его враг? Когда его люди только что убили твоего слугу? И потом, когда он сказал тебе о своих тайных планах, как же ты выбрался из дворца прямо в руки моих людей, чтобы «заставить» их отвезти тебя ко мне?
— Я… — Я заикался. — Милорд, ты ведь не думаешь, что я… Милорд, я ведь сказал тебе, что я не шпионил. Я — все, что я сказал, правда. Он на самом деле сказал так, клянусь.
— А теперь будь осторожен в речах. Если это правда, то это важно. Тебе рассказала об этом мать?
— Нет.
— Значит, рабы болтали? И только?
Я сказал отчаянно:
— Я сам это слышал.
— Но где ты был?
Наши взгляды встретились. Не совсем понимая, почему, я сказал ему чистую правду:
— Милорд, я спал тогда в горах, в шести милях от города.
Наступила тишина, самая долгая. Слышно было, как оседают в жаровне угли и снаружи, где-то очень далеко лает пес. Я сидел в ожидании его гнева.
— Мерлин.
Я поднял глаза.
— От кого ты получил дар провидения? От матери?
Против всех ожиданий, он поверил мне. Я с готовностью сказал:
— Да, но он другой. Она видела только женские вещи, все, что связано с любовью. А потом она начала бояться этой силы и стала избегать ее.
— А ты боишься ее?
— Я буду мужчиной.
— А мужчина берет силу там, где ему ее предлагают. Да. Ты понял, что ты видел сегодня ночью?
— Этого быка? Нет, милорд, лишь то, что это какая-то тайна.
— Что ж, когда-нибудь ты ее узнаешь, но не сейчас. Слушай…
Где-то снаружи пропел петух, голос его, высокий и серебристый, прозвучал как труба. Амброзий сказал:
— Это, во всяком случае, отправит на покой твоих призраков. Тебе сейчас давно пора спать. Ты выглядишь полуживым от бессонницы. — Он поднялся на ноги. Я мягко соскочил с табурета, и он на мгновение остановился, глядя на меня сверху вниз. — Мне было десять лет, когда я морем переправился в Малую Британию. И всю дорогу мучился от морской болезни.
— И я тоже, — ответил я. Он рассмеялся.
— Значит, ты так же измотан, как я когда-то. Когда выспишься, решим, что с тобой делать. — Он тронул колокольчик, раб открыл дверь и встал, ожидая, сбоку. — Сегодня ночью ты будешь спать в моей комнате. Сюда.
Спальня также была обставлена в римском стиле. Мне еще предстояло узнать, что по сравнению, скажем, с Утеровой она была довольно скромной, но глазам мальчика, привыкшего к провинциальной и зачастую грубо сработанной мебели она показалась роскошной: с большой кроватью, застеленной алыми шерстяными одеялами и меховым пледом, с овчинами на полу и с бронзовым, в человеческий рост, треножником, на котором тройные лампы в форме маленьких драконов изрыгали из пасти язычки пламени. Плотные коричневые шторы не пропускали ледяной холод ночи, и здесь было очень тихо. Когда вслед за Амброзием и рабом я миновал часовых — у дверей их стояло двое, суровых и неподвижных, если не считать глаз, взгляд которых, из осторожности лишенный всякого выражения, скользнул с Амброзия на меня — то впервые задался вопросом, не может ли он оказаться римлянином и в другом отношении.
Но Амброзий просто указал мне на арку входа, за которой еще одна коричневая штора полускрывала альков и стоявшую в нем кровать. Наверное, на ней спал иногда раб, готовый явиться по первому зову господина.
Слуга отдернул штору и показал сложенные поверх матраса одеяла и хорошие, набитые овечьей шерстью подушки, затем оставил меня и ушел позаботиться об Амброзии.
