— Конечно. Там и выяснишь, доживешь ли ты до утра; он не тратит много времени на сон. Как и принц Утер, раз уж зашла о том речь, но тот-то и не работает. По крайней мере, не над бумагой, да уж, хотя, полагают, и он берет на себя какую-то часть чрезвычайно тяжелой работы — в иных направлениях. Пойдем.
За несколько ярдов до дверей кухни нас встретили запахи горячей еды и донеслось шипение жаркого.
Кухня представляла собой большую комнату, и мне показалась не менее величественной, чем обеденный зал у нас дома. Пол был выложен гладкой красной плиткой, у каждой стены находилось по высокому очагу; а вдоль стен были установлены разделочные плиты, под которыми хранились в кувшинах запасы масла и вина, и над ними высились полки с посудой. У одного из очагов мальчик с заспанными глазами разогревал в кастрюльке с длинной ручкой масло. Он подсыпал в топки древесного угля и на одной из них кипел уже горшок с супом, на решетке же плевались жиром и потрескивали колбаски; откуда-то тянуло жареной курицей. Я отметил, что несмотря на кажущееся недоверие Кадаля к моему рассказу, мне выделили прекрасную тарелку самианского фарфора; наверное, на таких же подавали к столу самого графа; вино было налито в стеклянный кубок, причем налито из глазированного красного кувшина с вырезанной на стенке печатью и табличкой «Особое». Подали даже прекрасную белую салфетку.
Поваренок — его, должно быть, оторвали от сна, чтобы он приготовил мне поесть — даже и не глянул, для кого он трудился; разложив пищу по блюдам, он торопливо почистил топки на завтра, еще быстрее помыл свои сковороды и затем, взглядом испросив разрешения Кадаля, отправился досыпать. Кадаль сам подавал мне и даже принес горячий, только что из пекарни хлеб — там как раз закончили выпекать первую партию на утро. Суп представлял собой вкусное варево из моллюсков, в Малой Британии такое едят почти ежедневно.
От супа поднимался ароматный горячий парок, и мне подумалось, что никогда раньше не доводилось мне есть что-либо столь же вкусное. Я думал так, пока не попробовал обжаренного в масле до хрустящей корочки цыпленка и приготовленных на решетке колбасок — коричневых, лопающихся от мяса и лука со специями.
Я подчистил тарелку свежим хлебом и помотал головой, когда Кадаль подал блюдо с сушеными финиками, сыром и медовыми лепешками.
— Нет, спасибо.
— Наелся?
— О, да. — Я отодвинул тарелку. — Это был лучший ужин в моей жизни. Спасибо.
— Что ж, — произнес он, — говорят, голод — лучшая подлива. Хотя я допускаю, что кормят здесь и правда хорошо. — Он принес чистую воду и полотенце, подождал, пока я ополосну руки и вытру их. — Теперь я, пожалуй, могу поверить и остальной части твоего рассказа.
Я глянул на него снизу вверх.
— Ты о чем?
— Манерам ты учился не на кухне, это точно. Готов? Тогда идем; велено не откладывать, даже если он будет работать.
Амброзий, однако, не работал, когда мы вошли в его кабинет. Стол его — огромное сооружение из итальянского мрамора — действительно был завален свитками, картами и письменными принадлежностями, а за всем этим в своем большом кресле сидел сам граф, но сидел вполоборота, опершись подбородком на кулак и глядя на жаровню, наполнявшую комнату теплом и слабым ароматом яблочного дерева.
Он не поднял головы, когда Кадаль обратился к часовому и тот, лязгнув доспехами, пропустил меня.
— Вот мальчик, господин. — Со мной Кадаль говорил совсем не так.
— Спасибо. Можешь идти спать, Кадаль.
— Да, господин.
Кадаль вышел. Кожаные шторы сомкнулись за его спиной. Лишь тогда Амброзий повернулся ко мне. В течение нескольких минут он разглядывал меня с головы до ног. Затем кивнул в сторону табурета.
— Садись.
Я повиновался.
— Вижу, тебе подобрали уже кое-что из одежды. Накормили?
— Да, спасибо, господин.
— Ты больше не мерзнешь? Если хочешь, подвинь табурет поближе к огню.
Он уселся в кресле прямо и откинулся на спинку; руки его покоились на резных подлокотниках в форме львиных голов. Между нами на столе стояла лампа, и в ее ярком ровном свете совершенно исчезло какое бы то ни было сходство между графом Амброзием и тем странным человеком из моего видения.
Ныне, глядя назад сквозь прошедшие годы, трудно представить мое истинное первое впечатление от Амброзия.
В то время ему должно было исполниться немногим больше тридцати, но мне было всего двенадцать и по мне он, конечно, был уже в почтенном возрасте. Но, думаю, на самом деле он казался старше своих лет. Это естественное следствие его образа жизни и того груза тяжкой ответственности, что лег на его плечи, когда ему самому было лишь немногим больше, чем мне тогда. Вокруг глаз его лежала сетка морщин, две глубокие складки пролегли между бровей, что говорило о решительности и, возможно, о вспыльчивости; твердо очерченный и правильной формы рот его редко посещала улыбка. Брови были темными, как и волосы, и могли бросать на глаза его тень, придававшую лицу грозное выражение. От левого уха до скулы шла едва заметная белая полоска шрама.
