Нос был близок по форме к римскому, с высокой переносицей и заостренный, но кожа скорее загорелая, чем оливковая, и было нечто в его глазах, заставлявшее вспомнить скорее черноглазых кельтов, чем римлян. Это было открытое лицо, лицо (как счел бы я), которое могло омрачаться разочарованием или гневом, могло даже застыть, чтобы скрыть разочарование или гнев, но человеку с таким лицом можно верить. Он был не из тех, кого легко полюбить, и, конечно, не из тех, кто мог просто нравиться, его можно было либо ненавидеть, либо преклоняться перед ним. С ним либо сражались — либо шли за ним. Но или то, или другое — если уж ты оказывался рядом с ним, то уже не мог оставаться сам по себе.
Все это мне еще предстояло узнать. Теперь я плохо помню, что думал о нем тогда, помню лишь глубокие глаза, внимательно смотревшие на меня из-за лампы и пальцы его рук, сжимавшие головы львов. Но я запомнил каждое произнесенное им тогда слово.
Он рассматривал меня с головы до ног.
— Мирддин, сын Нинианы, дочери короля Южного Уэльса… и, как мне сообщили, посвященный в тайны дворца в Маридунуме?
— Я… разве я так говорил? Я лишь сказал им, что жил там, и иногда кое-что слышал.
— Мои люди перевезли тебя через Узкое море, потому что ты сказал им, будто владеешь тайнами, которые будут полезны мне. Разве не так?
— Господин, — начал я почти в отчаянии, — я не знаю, что может тебе быть полезно. К ним я обращался на том языке, который, как мне казалось, они поймут. Я думал, что они собираются убить меня. Я спасал свою жизнь.
— Понимаю. Что ж, теперь ты здесь и не пострадал. Почему ты покинул свой дом?
— Потому что стоило умереть моему деду и оставаться там стало опасно. Моя мать собиралась уйти в монахини, дядя мой Камлах уже пытался однажды убить меня, а его слуги убили моего друга.
— Твоего друга?
— Моего слугу. Его звали Сердик. Он был рабом.
— Ах да. Мне рассказывали. И говорили, что ты поджег дворец. Ты поступил, наверное, немного крутовато?
— Наверное, да. Но должен же был кто-то оказать ему последние почести. Он ведь был мой.
Брови его пошли вверх.
— Ты считаешь, это было причиной или долгом?
— Господин?
Я обдумал его слова, затем медленно произнес:
— Я полагаю, и тем, и другим.
Он опустил взгляд и посмотрел на руки. Убрал их с подлокотников, и теперь они были сцеплены перед ним на столе.
— Твоя мать, принцесса. — Он произнес эти слова, как будто мысль эта непосредственно следовала из сказанного им ранее. — Они и ей угрожали?
— Конечно же, нет! — Мой тон заставил его обратить взгляд на меня. Я торопливо пояснил: — Прости, милорд. Я лишь хотел сказать, что грози ей опасность, как бы я мог оставить ее? Нет, Камлах никогда ее не тронет. Я ведь сказал тебе, она долгие годы говорила о своем желании уйти в обитель Святого Петра. Не припомню, чтобы она не приняла какого-нибудь христианского священника, случись тому попасть в Маридунум, и сам епископ, приезжая из Каэрлеона, останавливался обычно во дворце. Но мой дед никогда не разрешил бы ей уйти в монастырь. Он часто ссорился из-за нее с епископом и из-за меня тоже… Видишь ли, епископ хотел окрестить меня, а мой дед и слышать об этом не желал. Я думаю, он хотел использовать это как способ подкупить мать, чтобы она сказала ему, кто мой отец, но она так и не сказала, и вообще ничего не рассказывала. — Я замолчал, спрашивая себя, не слишком ли я болтлив, но он смотрел на меня неотрывно и, кажется, внимательно. — Мой дед поклялся, что она никогда не уйдет в монастырь, — добавил я, — но как только он умер, она испросила разрешения у Камлаха, и он позволил. Он бы и меня запер, потому я и убежал.
Он кивнул.
— Куда ты собирался направиться?
— Не знаю. Маррик правильно сказал мне в лодке, что все равно пришлось бы ехать к кому-то. Мне всего двенадцать, и поскольку я не могу быть себе господином, то нужно было найти господина. Я не хотел ни к Вортигерну, ни к Вортимеру и не знал, куда еще можно податься.
— Значит, ты уговорил Маррика и Ханно оставить тебя в живых и доставить ко мне?
— Не совсем так, — признался я. — Поначалу я не знал, куда они направляются, и просто говорил все, что на ум приходило, чтобы только спастись. Я вверил себя в руки бога, и он поставил меня на их пути, и судно тоже оказалось на месте. Вот так я и добился, чтобы они взяли меня с собой.
— Ко мне?
Я кивнул. Пламя в жаровне колыхнулось, и тени заплясали. На щеки его надвинулась тень, как будто он улыбался.
— Тогда почему ты не подождал, пока они так и сделают? Зачем было прыгать с корабля с риском замерзнуть до смерти в ледяном поле?
— Потому что я боялся, что на самом деле они не собираются доставить меня к тебе. И мне подумалось, что они могут сообразить, насколько малая от меня тебе польза.
— Поэтому ты по своей собственной воле сошел на берег среди зимней ночи, в чужой стране, и бог швырнул тебя прямо ко мне под ноги. Ты, Мирддин, и твой бог, когда вы вместе, представляете собой довольно мощное сочетание. Я вижу, у меня нет выбора.
— Милорд?
