Он бросил на землю белое одеяние. Оно упало, свободно развернувшись, возле дерева, к которому был привязан Астер. Когда одеяние оказалось рядом с ним, пони испуганно фыркнул и отпрянул. Сначала я решил, что причиной послужило призрачное падение белой ткани у его ног, но потом заметил темные пятна на белом и брызги, они казались еще более темными в окутывавшем рощу мраке, и до меня донеслись запахи дыма и свежей крови.
Ульфин механически подал плащ.
— Милорд… — он почти не дышал от страха и от усилий удержать в то же время норовистого коня. — Кадаль взял вьючную лошадь. Мы подумали, что милорд Мерлин ускакал назад в город. Правда, господин, я и сам был уверен, что он поскакал той дорогой. Я ничего не сказал ему. Клянусь…
— На кобыле Кадаля есть седельная сумка. Положи туда. — Белазий накинул плащ и закрепил застежку, потом протянул руку за поводьями. — Подержи мне коня.
Мальчик повиновался, пытаясь, как я заметил, не только оправдать себя в глазах господина, но и оценить силу гнева Белазия.
— Милорд, поверь мне, прошу тебя, я ничего не сказал. Я клянусь в том всеми богами, какие только есть.
Белазий не обращал на него внимания. Я знал, что он способен на жестокость; и правда, за все время, пока я его знал, он ни разу не задумался о чьей-нибудь тревоге или боли, вернее, ему никогда и в голову не приходило, что такие чувства могут существовать, пусть даже у свободного человека. Ульфин в тот момент казался ему, должно быть, менее реальным, чем его конь, которого тот же Ульфин для него придерживал. Белазий легко взлетел в седло, коротко бросив:
— Отойди. — Затем сказал, обращаясь ко мне: — Ты справишься с этой кобылой, если мы пойдем галопом? Я хочу вернуться быстрее, чем Кадаль обнаружит, что домой ты не приехал, и поднимет на ноги весь дворец.
— Попытаюсь. А как же Ульфин?
— Ульфин? Он, разумеется, поведет твоего пони в поводу домой.
Белазий развернул коня и выехал между ветками сосен наружу. Ульфин уже бежал, чтобы свернуть обагренное кровью облачение и засунуть его в седельную сумку гнедой кобылы. Он поспешил подставить мне плечо, и кое-как я сумел забраться в седло и устроиться там. Мальчик отступил назад; он молчал, но я чувствовал, что его бьет дрожь. Наверное, для раба такой испуг был делом обычным. До меня дошло, что он к тому же боится вести в одиночку через лес моего пони.
Я вцепился в поводья и наклонился вперед:
— Ульфин, он не сердится на тебя; с тобой ничего плохого не случится. Клянусь тебе в этом. Поэтому не бойся.
— А ты… ты что-нибудь видел, милорд?
— Абсолютно ничего. — В том смысле, в котором это имело для него значение, так оно и было. Я спокойно посмотрел на него сверху вниз. — Только непроглядную тьму да невинную луну. Но что бы я ни увидел, Ульфин, это неважно. Я приму посвящение. Понял теперь, почему он не сердится? Вот и все. На, возьми..
Я вынул из ножен кинжал и бросил его вниз, в сосновые иглы.
— Если тебе от этого станет спокойней, — сказал я, — но он тебе не понадобится. Тебе ничто не грозит. Верь мне. Я знаю. Веди моего пони осторожно, ладно?
Я пнул кобылу пятками по ребрам и направил ее следом за Белазием.
Он ждал меня — то есть ехал легким галопом, и послал коня вперед, стоило мне поравняться с ним. Гнедая кобыла с топотом неслась за его конем. Я ухватился за уздечку и вцепился в нее, как репей.
Тропа была достаточно широкой, и мы ясно различали наш путь в лунном свете. Она вела через лес в гору, к водоразделу, с которого можно было увидеть на короткий миг мерцание городских огней. Затем снова спускалась под гору и через какое-то время мы выехали из леса на просоленную морскими ветрами равнину.
Белазий не сбавлял скорости и не разговаривал. Я припал к кобыле, вглядываясь в тропу поверх ее плеча и спрашивая себя, встретим ли мы возвращающегося за мной Кадаля с эскортом, или он будет один.
Мы с плеском промчались через ручей, глубины его едва хватило бы намочить коням копыта, и затем тропа, протоптанная в ровном дерне, повернула направо, в сторону главной дороги. Теперь я знал, где мы находимся; когда мы ехали в лес, я приметил эту тропинку, она уходила вбок почти сразу же за мостом, у опушки леса.
Через несколько минут мы должны были подъехать к мосту и главной дороге.
Белазий придержал жеребца и глянул через плечо. Кобыла с топотом догнала его коня и потрусила рядом, но тут Белазий поднял руку и натянул поводья. Лошади перешли на шаг.
— Слушай.
Кони. Множество коней, идущих быстрой рысью по мощеной дороге. Они направлялись к городу.
Коротко прозвучал чей-то мужской голос. Над мостом заметались и запрыгали огни факелов, и мы увидели их, к нам приближался отряд конников. В свете факелов на их знамени был виден алый дракон.
Рука Белазия с силой натянула мои поводья и наши лошади остановились.
— Люди Амброзия, — сказал он или, по крайней мере, начал говорить, когда громко и звонко заржала моя кобыла и ей ответила одна из лошадей отряда.
