Пение продолжалось, но звучало теперь слабо и приглушенно, так едва слышно жужжат зимой пчелы в улье. Мелодию уже было не разобрать, глухим биением по воздуху доносился лишь ритм, пульсирующий звук, который скорее ощущался, чем был слышим, и который мало-помалу становился все напряженнее и быстрее, пока удары его не обрели стремительность и мощь и моя кровь не забилась им в такт…
Вдруг все стихло. Наступила мертвая тишина, но тишина столь напряженная, что мне перехватило от волнения горло. Я вдруг осознал, что вышел из-под деревьев и встал, не таясь, на краю обрыва. Я забыл об ушибах и стоял, широко расставив ноги, опираясь ими твердо и устойчиво, будто тело мое пустило корни и напрягалось теперь в стремлении вытянуть из земли жизненную силу, как дерево вытягивает соки. И подобно побегу дерева, нарастая и прокладывая себе путь, во мне росло и ширилось возбуждение, оно как-то пробивалось из недр острова, вдоль пуповины дамбы, ко мне, пронизывая плоть мою и дух так, что когда донесся наконец крик, казалось, будто вырвался он из моего собственного тела.
На этот раз крик был иным, высоким и пронзительным, он мог означать что угодно — триумф, капитуляцию или боль. Крик смерти, но на этот раз крик не жертвы, а убийцы.
Затем наступило молчание. Ночь была недвижна и тиха. Остров оставался закрытым ульем, в котором по-прежнему находились те, ползающие и гудящие внутри.
Затем жрец — я предположил, что это он, хотя факела на этот раз не было — неожиданно, как призрак, возник в отверстии входа и поднялся по ступеням. За ним последовали другие, двигаясь не так, как движутся люди в процессии, но столь же медленно и величаво, их группы разделялись и вновь соединялись, движение было упорядоченным, как танец, пока вновь они не выстроились в две линии рядом со стоячими камнями.
И снова наступила полная тишина. Потом жрец воздел руки. Будто по этому сигналу, над холмом появился белый, сияющий, как лезвие ножа, край луны.
Жрец крикнул, и этот третий крик, несомненно, был призывом, в котором звучало приветствие и торжество.
Жрец поднял руки высоко над головой, как бы предлагая то, что покоилось на его ладонях.
Толпа подхватила крик, послышалось монотонное пение на два голоса. Потом, когда луна полностью поднялась над холмом, жрец опустил руки и повернулся. То, что раньше он предложил богине, теперь предлагалось ее адептам. Толпа сгрудилась вокруг него.
Я так напряженно всматривался в церемонию на центральной площадке, что совсем упустил из вида берег, а может быть, мне показалось, что это туман, немного поднявшись, покрыл теперь белесыми пятнами саму аллею. Проникая сквозь тьму, мой взор часто не мог отличить белые очертания людей от клочьев тумана, которые сворачивались, блуждали и клубились тут и там белыми грудами.
Наконец я осознал, что происходит на самом деле. Толпа распадалась на группы и люди, по двое или по трое, молча шли по аллее, исчезая и вновь появляясь из непроницаемых теней, которые набросала между стоячими камнями взошедшая луна. Люди направлялись к лодкам.
Не представляю, много ли времени это заняло, но придя в себя, я обнаружил, что продрог до костей, а там, где плащ сбился, туман промочил одежду насквозь. Встряхнувшись по-собачьи, я снова вернулся под защиту деревьев. Возбуждение покинуло меня, как дух, так и тело, теплым потоком рвоты излившись на бедра; я чувствовал себя опустошенным и пристыженным. Я смутно сознавал, что это нечто иное, это не та сила, которую я научился получать и направлять; не было это и ощущением последствий обладания силой. То оставляло меня легким, свободным и проницательным, подобно отточенному лезвию; теперь же я чувствовал себя опустошенным, как вылизанный горшок, все еще липкий и пахнущий тем, что он раньше в себе содержал.
Я нагнулся, разминая задеревенелые мышцы, сорвал клок мокрой и бледной травы и почистил себя, оттерев руки, потом зачерпнул с дерна капли влаги от осевшего тумана, чтобы омыть лицо.
Вода пахла листьями и самим влажным воздухом, заставив меня вспомнить Галапаса, священный источник и высокую чашечку из рога.
Я вытер руки о внутреннюю сторону плаща, закутался в него и возвратился на свой наблюдательный пункт у ясеня.
На поверхности залива видны были пятна возвращавшихся лодок. Остров опустел, там не осталось никого, если не считать одной высокой белой фигуры, шедшей сейчас вниз, прямо по середине аллеи.
Она то выплывала из тумана, то вновь погружалась в него. Человек направлялся не к лодке, он шел прямо к дамбе, но достигнув конца аллеи, задержался в тени последнего камня и исчез.
Я ждал, почти ничего не чувствуя, кроме усталости, желания напиться чистой воды и оказаться среди уютных стен моей теплой и спокойной комнаты. В воздухе не пахло магией, ночь была такой же унылой, как старое прокисшее вино. Через какое-то время тот человек снова появился на освещенной лунным светом дамбе. Теперь на нем были уже темные одежды. Он только сбросил свою белую накидку и нес ее, перебросив через руку.
Последняя лодка едва различимым пятнышком исчезала в темноте.
