Одинокий человек быстро приближался по дамбе. Я шагнул из-под деревьев и направился вниз, на гальку, чтобы встретить его.
Белазий заметил меня еще когда я был в тени деревьев. Он ничем не показал это, только повернул в мою сторону, когда ступил с дамбы на берег. Неторопливо подошел и навис надо мной, взирая сверху вниз.
— А. — Так он приветствовал меня, и в голосе его не было удивления. — Мне следовало бы догадаться. Давно ты здесь?
— Не знаю точно. Время пролетело так быстро. Мне было интересно.
Он молчал. Свет луны, теперь уже яркий, косо падал на его правую щеку. Правый глаз скрывала тень от длинного темного века, в голосе и манерах было что-то спокойное, почти сонное. Такое же чувство я испытал после того крика освобождения здесь, в лесу. Гром отгремел, и лук не был больше натянут.
Он не обратил внимания на прозвучавший в моих словах вызов, просто спросил:
— Что привело тебя сюда?
— Поехал вниз, когда услыхал тот крик.
— А, — снова сказал он, и потом: — Поехал вниз откуда?
— От той сосновой рощи, где ты оставил своего коня.
— А почему ты заехал сюда? Я ведь говорил, чтобы ты держался дороги.
— Да, но мне хотелось проехаться галопом, поэтому мы свернули на главную просеку, по которой вывозят лес, и с Астером случилось несчастье: он повредил переднюю ногу и нам пришлось вести его назад в поводу. Это задержало нас, мы опаздывали и решили срезать угол.
— Понятно. А где Кадаль?
— Я думаю, он решил, будто я помчался домой и, должно быть, поскакал туда. В любом случае, сюда за мной он не последовал.
— Разумно с его стороны, — отметил Белазий. Голос его по-прежнему оставался спокойным, почти ленивым, но обманчивым, как спящий кот — так пурпурные ножны скрывают яркое острие кинжала. — Но несмотря на то… то, что ты слышал, тебе на самом деле не приходило в голову бежать домой?
— Конечно, нет.
Я увидел, как из-под удлиненных век блеснули глаза.
— «Конечно»?
— Я должен был узнать, что происходит.
— Ага. Ты знал, что я должен быть здесь?
— Не раньше, чем увидел Ульфина и коней. И не потому, что ты велел мне не съезжать с дороги. Но я — скажем так, я знал, что сегодня ночью в лесу что-то произойдет и что я должен найти это место.
Он на мгновение задержал на мне взгляд. Я был прав, предполагая, что он не удивится. Затем Белазий вздернул голову.
— Пойдем, холодно, а я без плаща.
Когда я последовал за ним по скрипевшей под ногами гальке, он добавил через плечо:
— Я понимаю так, что Ульфин все еще на месте?
— Думаю, да. Ты очень сильно его запугал.
— Ему нечего бояться — пока он не путается под ногами и ничего не видит.
— Значит, он правда ничего не знает?
— Знает он что-то или не знает, — безразлично произнес Белазий, — у него хватает сообразительности хранить молчание. Я обещал ему, что если он будет повиноваться мне в этих делах, не задавая вопросов, то я освобожу его так, чтобы он успел скрыться.
— Скрыться? От чего?
— От смерти — после того, как умру я. Обычно слуг жрецов отправляют вслед за их господами.
Мы шли бок о бок по тропе. Я взглянул на него. Он был одет в темное платье: мне никогда не доводилось еще видеть таких красивых одежд, они были красивее тех, что носил Камлах; одежду схватывал пояс из прекрасно выделанной кожи, возможно, итальянской, а на плече красовалась большая круглая брошь, в лунном свете в ней высвечивался узор из золотых кругов и сплетенных змей. Белазий выглядел — даже с тем отпечатком, что наложили на него события этой ночи — настоящим римлянином, изысканным и умным. Я сказал:
— Прости, Белазий, но разве все это не ушло вместе с египтянами? Даже мы в Уэльсе считаем такое уже стародавним.
— Возможно. Но ведь можно сказать, что и сама Богиня стара и любит, когда ей поклоняются так, как ей привычно. А наш обычай почти столь же стар, как она сама, он так стар, что люди не помнят уже, как он появился, об этом молчат и песни, и камни. Задолго до того, как в Персии стали закалывать быков, задолго до того, как обычай этот дошел до Крита, и даже много раньше, чем боги неба пришли из Африки и в их честь были подняты эти камни, Богиня уже обитала здесь в священной роще. Теперь тот лес сокрыт от нас и мы поклоняемся ей где можем, но где бы ни пребывала Богиня, будь то камень, дерево или пещера, там и та роща, называемая Немет, и там мы приносим наши жертвы. Я вижу, ты меня понимаешь.
— Прекрасно понимаю. Мне рассказывали о таком в Уэльсе. Но ведь с тех пор, как перестали приносить эти жертвы, минуло уже несколько столетий?
Голос его был ровным, как слой масла на поверхности воды:
— Его убили за кощунство. Тебе разве о таком не рассказывали?..
Тут Белазий замер и рука его скользнула к бедру. Тон изменился:
— Это лошадь Кадаля.
Он закрутил головой как охотничий пес.
— На ней приехал я, — заверил я его. — Я ведь сказал тебе, что мой пони охромел. Кадаль, должно быть, отправился домой. Я полагаю, ему пришлось взять одного из твоих коней.
Я отвязал кобылу и вывел ее на залитую лунным светом тропу. Белазий убрал кинжал назад в ножны. Мы двинулись дальше, кобыла шла сзади, уткнувшись носом мне в плечо. Нога уже почти перестала болеть. Я сказал:
