Так, в тишине, нарушаемой иногда лишь привычным ворчанием Кочевника, несущем наши тыквенные огни, прихваченные на всякий случай, мы преодолели еще несколько лиг. А сад все не редел и не заканчивался... Тянулся и вдаль, и вширь, будто бесконечный, как жизнь богов, которые были похоронены в его истоках. Мой любопытный взгляд то и дело падал на клумбы аметистовых цветов, которых становилось все больше и больше вокруг с каждым часом. Они следовали за нами, поворачивались, провожая взглядами павших и нерожденных, от которых свербело в затылке и между лопаток. Вскоре земля под нами начала вздыматься, образуя холм, и по мере того, как мы всходили на него, в саду становилось светлее. Только свет этот не был ни солнечным, ни звездным — он был холодным и голубым, как талый лед.
И вместе с этим светом, идущим откуда-то из-за деревьев, к нам пришел вой.
— Тесея!
Кочевник побросал все тыквы и кинулся к сестре, схватившейся за голову и повалившейся на тропу ничком. Нить на моем мизинце снова зашевелилась, но не сжалась, как прежде, а наоборот ослабла. В следующую же секунду, учуяв это, встрепенулся ворон, пытаясь ускользнуть. Смиловавшись, я разжала пальцы и выпустила его в распростертые объятия Дагаз, которая тут же отбежала от нас на безопасное расстояние и, оказавшись еще выше на склоне, загоготала.
— Говорила же, что она идет! — завела та свою безумную песнь по новой, но в этот раз говорила она вовсе не с нами. — Только такая пройдоха и могла посметь тыквы ваши себе присвоить! Накажите ее, Бродяжку, накажите!
Ледяной свет потускнел, заслоненный фигурой воющей волчицы, вышедшей из чащи. А затем рядом с ней показалась женщина в волчьей маске из червонного золота.
8. Волчья стая в совином доме
«Сколько творцов, столько и богов». Эту пословицу слышал каждый житель Круга, хотя бы раз бывавший в неметоне на песнопениях вёльв, ведь расписывать неметоны божественными портретами могли сразу два, а то и три живописца одновременно. Так, Волчья Госпожа, бывало, изображалась на одной стене девой, а на другой — старухой; седовласой и рыжей; в белоснежных шкурах и в доспехах. Иногда фигура у нее была худой и острой, как рыболовный крючок, а иногда она имела тело круглое как луна, через которую неустанно взирала на земную твердь одним глазом. Волчья Госпожа была воплощением всего женского и запретного, потому она могла быть какой угодно, за исключением двух вещей — волков, окружавших ее, и такой же волчьей золотой маски. Ни то, ни другое художники не имели смелости изменить, ибо волки — дети ее, а маска — единственный лик, который смертные заслуживают видеть.
Сейчас же, глядя на Волчью Госпожу воочию, возвышающуюся над нами с пологого холма, я понимала, как далеки были людские творцы от истины, и что как бы ни стремились они воплотить ее божественность в холст или камень, все, как один, были обречены на провал. Потому что госпожа не была ни девой, ни старухой — она была женщиной зрелой, в том самом возрасте, когда детей уже не на руках нянчишь, а на коленках. Она не была ни рыжей, ни седой, а скорее что-то между, когда мудрость оседает на корнях снегом, но к кончикам еще вьется дикий огонь. И ни шкуры, ни доспехи Госпожа не носила тоже — только плащ из добротной овчиной шерсти, выкрашенный минералами в цвет тех сумерек, что вились над верхушками фиалковых деревьев. Из-под него выглядывала одежда хорошо сшитая, но тоже самых простых покровов, без всяких излишеств вроде тех самоцветов и бисера, кои всегда увенчивали одежду мою. Фибулы и ремни объединяли хангерок с юбкой и сыромятными штанами под ней в единый многослойный костюм, одновременно и женский, и мужской. Такой же «половинчатой» была прическа Волчьей Госпожи, — выбритые виски и длинные косы с осколками жемчуга в них, — и даже ее голос, легко разгоняющийся с хриплого шепота до воя такого же гулкого, какой был у ее волчицы.
— Кто вы? — спросила она, когда ее рука легла волчице на оскаленную пасть, и вой тотчас же утих. — Что делаете здесь, в моих садах? Кем посланы и с какой целью?
Кочевник подхватил бессознательную Тесею на руки и отпрянул назад, Мелихор и Солярису за спину, пряча ее от пытливого взора, который чувствовался даже сквозь непроницаемую маску из злата. Точно так же чувствовался и колючий мороз, исходящий от Госпожи — он напоминал, что ее прозвали не только Матерью сейда, но и Матерью холодов. Она будто вела за собой зиму точно так же, как вела и волков, чьи глаза вдруг засветились в темноте между деревьями со всех сторон. Ни морд, ни тел, ни хвостов видно не было — только горящие взгляды, которые моргнули и снова потухли, стоило Госпоже сделать шаг вниз со склона.
— Так и будете молчать? Речь человечью позабыли? Или вам любо, когда с вас не словом спрашивают, а силой?
— Отвечайте Госпоже, поганки! — подхватила Дагаз, лелея своего спасенного ворона на руках, как дитя.
