Мелихор с Кочевником гудели наперебой, умудрившись завязать спор даже в такой ответственный момент. Сама Волчья Госпожа сопровождала нас, существ из низменного мира, и, в отличие от них, я старалась лишний раз не выделяться. Все мысли как назло разбегались, забылись все давние желания, с которыми я молилась по ночам богам, кроме одного единственного...
— Руби, — позвал меня Солярис тихо, будто прочел мои мысли. — Постой.
Я сама не заметила, как, завороженная Госпожой и теми дорогами, что она нам показывала, пошла за ней вперед остальных, никого не дождавшись. Лишь Дагаз умудрилась обогнать меня, толкнув плечом, и теперь крутилась у ног Госпожи, лепеча что-то о «потугах в навлечении недугов» и «Бродяжке, кою обязательно нужно проучить». Она обернулась, хищно сощурила глаза, когда Солярис почти нагнал нас троих и потянулся ко мне, чтобы взять за руку.
В следующую же секунду между нами щелкнула волчья пасть.
— Я не терплю нежностей, так что в доме совином намилуетесь! Тем более, сейчас мне поговорить с госпожой твоей надо, — сказала ему Госпожа, неожиданно остановившись тоже, и мне под ребра вдруг уперся ее рябиновый посох, которым она, как крюком, поддела меня и потянула к себе. — Женский то разговор. Поди лучше пригляди за побратимом своим и сестрицами, а то снова зло какое учинят ненароком. В этот раз прощать не стану.
Солярис славился упрямством, а не гонором. Он охотно уступал высокородным господам, лишь бы не встревать с ними в затяжной спор, а коль до того доходило, то мастерски убивал их интерес к себе парой-тройкой неоднозначных фраз. Сейчас же, перед божеством, Сол не стал чваниться и подавно. Только уважительно кивнул, что было ему несвойственно, обменялся со мною более-менее теплым взглядом (по его собственным меркам) и отступил назад, оставшись дожидаться Мелихор, Кочевника и Тесею, сильно от нас отставших.
Рябиновый посох Госпожи надавил сильнее, и я покорилась ей тоже, пойдя рядом ровным шагом. Неужто она наконец-то сменила гнев на милость? Почему? Дагаз, наблюдающей за нами из-за холки волчицы, явно задалась тем же вопросом, недовольная. Она плюнула мне в ноги и убежала вперед вместе со своим вороном, будто обиделась на Госпожу за то, что та предпочтение в беседе мне отдала, а не ей.
— Черепа вовсе не нужны, чтобы аметистовый сад дорогу странникам открыл. Выдумка это ее, забава детская, — призналась Волчья Госпожа в какой-то момент, когда мы шли под кристальными сводами деревьев, цепляющихся друг за друга в тесноте и образующих туннель. Я робко глянула на ее золотую маску, пытаясь понять, о ком Госпожа говорит, пока она сама не выставила вперед посох и не указала навершием на Дагаз, прыгающую по кочкам впереди. — Умом она слаба. Потому я в сиде ее и оставила, у себя под боком. Приглядываю, чтоб не заигралась. Сложно с ней, но дщерь есть дщерь. Не отказываться же мне от неё, коль она такая получилась.
Я промолчала, удивленная этим откровением, и снова оглянулась себе за спину, туда, где шествовал Солярис, не сводящий с наших спин горящих глаз. Значит, он правду говорил: что Хагалаз, что Дагаз — вестницы Волчьей Госпожи... Сколько же им обеим лет? И насколько мастерски они владеют сейдом? Теперь понятно, отчего же именно к Дагаз шли обучаться и принцы, и драконы — только такая и могла пробудить сейд даже в существе, чья природа подобное не признавала.
— Вы ее дщерью зовете, — Я нашла в себе смелость заговорить не сразу, но, когда сделала это, Госпожа повернулась ко мне с любопытством. — Она правда ваша дочь? Как и двадцать три другие вёльвы? Просто... Люди верят, что у вас лишь одни дети есть — волки лесные, вскормленные вашим грудным молоком.
— Правду люди говорят, — кивнула Госпожа. — Те, кого я дщерями зову, не дщери мне вовсе. Из земли и природы они появились, а не из меня. Хагалаз, которая так рассказывать о тебе любит, создана из леса, который вы Рубиновым ныне зовете. А Дагаз... Ох, не следовало мне в болота жизнь вдыхать! Как привыкла она все в себя затягивать, будучи трясиной, так в себя все тянет и имея плоть. Иных детей у меня нет. Таков мой
— Алог?
На Кристальном пике пахло зефиром, словно где-то горел огонь, над которым он плавился, и дикой мятой, какая росла в горах Керидвена и которую везли торговцы пачками, ибо с ней не было чая душистее и вкуснее. Этот дивный аромат портил лишь мускус — не мягкий и не солодовый, как у Сола, а душный и животный, сидящий на шерсти волчицы. Таким же мускусом пахло и от самой Госпожи, погрузившую пальцы в густую шерсть своей волчицы, бредущую рядом. Те были исписаны хной на костяшках, как кольцами, а сами ногти оказались сточенными почти под корень, но с забившейся по краям травой, как если бы Госпожа растирала в руках живые травы, прежде чем снизойти до нас.
