Я наконец-то справилась с оцепенением и вдруг обнаружила, что никто из нас пятерых действительно так до сих пор и не сказал Волчьей Госпоже ни слова. Даже Солярис, чья неприязнь к самой сути эмоций была прославлена ровно настолько же, насколько и его драконья суть, не шевелился. Зато лицо его стало непривычно подвижным и выразительным: губы разомкнулись, брови взметнулись вверх, ресницы задрожали. Мелихор, схватившая Сола под локоть, выглядела не менее потрясенной. Вряд ли она была знакома с людскими богами настолько тесно, чтобы признать Госпожу с первого взгляда, но принять ее за простую вёльву и уж тем более за обычную женщину было невозможно. И ее маска, и она сама светились великолепием. Перед ней хотелось кланяться, опустившись на колени.
И я опустилась, сев пред ней прямо в траву и низко склонив голову.
— Волчья Госпожа, сейдом и женским началом повелевающая, мы виновны пред тобой, что чертог твой преступили, о том не ведая. Перед тобой склоняет голову Рубин из рода Дейрдре, хозяйка Круга, дочь Оникса Завоевателя, королева девяти...
— Зачем тыквы мои срубили? — спросила Волчья Госпожа, не дослушав.
И указала посохом, который все это время висел у нее за плечом на сыромятном ремне, — тоже рябиновый, как у Дагаз, но без черепа, а с самым обычным круглым навершием, — на кучу тыкв. Те побросал Кочевник ради Тесеи, проломленные и затушенные.
—
Дагаз хихикала, перепрыгивая с места на место позади своей Госпожи, и при виде ее злорадства мне вконец поплохело. Так вот, отчего поля те выглядели столь ухоженными, как и клумбы аметистовых цветов по пути! Хозяйка им и саду — сама Госпожа волков.
— Все вы такие, подлунцы, — произнесла она со вздохом, в котором больше слышалось разочарование, нежели гнев. — Берете чужое без проса, губите и ломаете то, что без вас бы бед не знало долгие столетия...
— Мы не специально! — воскликнула Мелихор, и уж от кого, но от нее с засохшим оранжевым цветом в уголках рта, это прозвучало совсем неубедительно. — Эта полоумная сказала, что нам черепа нужны, дабы через сад ваш аметистовый пройти! Хотела наши головы забрать, но мы взяли и обдурили ее, использовав тыквы.
— Лгунья, лгунья! Никакие головы я не просила и вообще, кто кого еще обдурил! — взвилась Дагаз, и ворон ее, уже очухавшийся и перебравшийся к хозяйке на плечо, противно каркнул, поддакивая.
Даже Госпожа, за чьей спиной они оба прятались, как дети за материнской юбкой, приложила к уху ладонь, оглушенная ими двумя. Этим же жестом она нечаянно отвела назад одну из своих серебряно-рыжих кос, и то самое ухо выглянуло из-под каймы маски — с маленькими серебряными колечками в мочке и кончиком острым да длинным, точно стрела. Таких ушей не было ни у драконов, ни у людей, но они были у Совиного Принца и, очевидно, всех прочих сидов.
— Довольно! — воскликнула Госпожа, схватив белого ворона за клюв. Дагаз, безостановочно плюющаяся обвинениями, и Мелихор, кривляющаяся ей в ответ, мгновенно притихли. — Мне неинтересно, кто кого дурил! Я хочу знать, что люди забыли здесь.
— Они сказали, что Его Мудрость Совиный Принц призвал их. Наверное, тоже врут, прямо как на счет голов и тыкв, — проблеяла Дагаз, на что волчица, которую Госпожа успокаивающе гладила по холке другой рукой, многозначительно повернула к ней голову, будто хотела напомнить о манерах.
Несмотря на то, что лицо Волчьей Госпожи скрывала маска толщиной с указательный палец, я все равно каким-то образом знала, куда она смотрит. Вот она оглядела каждого из нас по очереди, а затем задержала взгляд на Тесее, только пришедшей в себя и еще сидящей у Кочевника на руках. В ее волосах застряли фиолетовые лепестки, как драгоценные заколки. Она тут же принялась вытряхивать их, смущенная, будто тоже чувствовала, что все внимание приковано к ней.
Взор божества был подобен яркому лучу солнца — даже сквозь сомкнутые веки поймешь, когда он на тебя светит.
— Это правда? — голос Волчьей Госпожи прокатился по низине рокотом. — Совиный Принц послал за вами?
— Не за нами, — ответил Солярис вдруг и указал на меня пальцем. — Лишь за ней.
И взор Волчьей Госпожи осветил меня с головы до ног.
— Подойди.
Я сглотнула слюну, сделавшуюся горькой и вязкой от волнения, и покосилась на Сола. Тот не высказал беспокойства, только кивнул, стоя смирно, вытянув руки по швам. Тем не менее, на тех проступили напряженные вены и жилы, когда я взошла вверх на холм по аметистовым цветам. Приблизиться к древнему божеству, одарившему твой род плодами жизни, было сродни тому, чтобы идти в горящий костер: чем ближе, тем теплее, но и тем выше шанс сгореть. Смертная плоть, как воск, будто плавилась от той силы, которую излучало божественное естество. Ноги едва сгибались, непослушные.
