На вид она была вовсе не такой длинной, чтобы ее хватило обвить рослого мужа с головы до ног, но каким-то образом нить все не кончалась, словно растягивалась на ходу — и вот у Стража связаны лодыжки, руки и колени, даже шея по самое горло. Он рухнул перед карабкающейся по полу Тесеей на колени и остался стоять так, полностью обездвиженной пряжей толщиной со швейную иголку. Вся его удаль, вся ярость, прославленная на два мира, сдались оковам женского сейда.
— А ну угомонись, окаянный! — гаркнула на него Госпожа. — Весь сид на уши поднял. И не стыдно тебе?! Благодать свою хваленую позоришь! Стражник благочестивых и обездоленных, тоже мне, тьфу. Мороки с тобой больше, чем с дитем капризным! Нет твоей Невесты больше, мертва она, смирись и приди, наконец, в себя.
Страж завертелся, зарычал утробно, как зарычала на него белая волчица из-за спины Госпожи, но путы он разорвать все равно не смог, словно то сталь закаленная была, а не шерсть. Несмотря на то, что со Стражем было покончено, Тесея все ползла и ползла от него на четвереньках, пока не пробралась через обломки стола и не добралась до Кочевника, зарытого под ними. Кроличья маска так и осталась валяться под задравшимся ковром, бесхозная.
— Б-братик!
Он закряхтел, лежа под расколотым надвое бревном, и Мелихор наклонилась тоже, помогая Тесее раскопать его и освободить из-под завала. Деревянные щепки усеивали половицы вместе с осколками глиняных тарелок, и несколько брусков, некогда бывших ножками столешниц, торчали у Кочевника над головой — он лишь чудом не насадился на них затылком или спиной. К краске и крови на его лице примешалась древесная стружка и угольная пыль. Тесея, присев рядом, принялась оттирать ее рукавом платья со слезами жалости в глазах, отчего Кочевник тут же встрепенулся и, все еще сердитый на нее, принялся махать руками, ища свой топор. Тот улетел в неизвестном направлении еще когда Медвежий Страж только вошел в совиный дом.
— Что с ним такое? — спросил Солярис, по-прежнему отгораживая меня рукой от Стража и пресекая любые попытки придвинуться вперед, хотя я пыталась приблизиться вовсе не к нему, а к Тесее, которая хоть и утешала Кочевника, но явно нуждалась в утешении сама. — Почему он накинулся на нас? Что... Что произошло?
Я задавалась тем же вопросом, а оттого приподнялась на носочки и выглянула из-за плеча Сола, когда Волчья Госпожа подошла к нам обоим. Опущенная голова Стража, стоящего на коленях, безвольно покачивалась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы, которые весталка шила мне в детстве, а грузное сильное тело будто бы съежилось, уменьшилось в размерах. Больше от Стража не исходила ни угроза, ни звериная мощь. Он выглядел больным, изнеможенным и полностью покорившемся своей доле.
— Берсерк есть берсерк, — ответила Волчья Госпожа, медленно подступившись к Стражу шаг за шагом. Несмотря на то, что он успел всего-навсего просто прошел через дом, погром от него остался такой, что прошлый беспорядок не шел с ним ни в какое сравнение. Если Медвежий Страж точно так же заявился к Совиному Принцу в неистовстве, то немудрено, что тот решил увести его подальше от родной обители; увести туда, где ничто — и никто, — не пострадает. — Вы зовете берсерками воинов крепких да бравых, но быть истинным берсерком значит яриться, как бешеный пес, боли от огня и копий не чувствовать, биться до тех пор, пока не умрешь без сожалений. Это почти то же самое, что транс, в какой погружаются вёльвы, взывая ко мне. Далеко не все умеют входить в него, когда сами того хотят, а вот Страж умел... Но выйти бывает гораздо сложнее, чем войти. Когда Туман, враг его, оказался недосягаем, ярости стало так много, что он перестал быть ей хозяином.
— Невеста!
Стон, сорвавшийся с губ Стража, пробрал меня до мурашек. Сейчас он и впрямь больше походил на дикого зверя, нежели на человека, но из-под медвежьей морды текли слезы, собираясь на линии челюсти и капая вниз. Разве звери умеют плакать и так горевать по своей любви?
— Невеста...
Волчья Госпожа похлопала Стража по затылку с неумелой ласковостью, прямо на стыке золота и рыжих кудрей, спускающихся по бокам от выбритого затылка. Он больше не дергался и не рвался, но нить снова натянулась на рельефных мышцах, впилась в его загорелую кожу так плотно, что, будь он человеком, на нем бы остались синие полосы и кровоподтеки.
— Ну-ну, тише... Все поправимо, все обратить в спять можно, даже смерть. Вернешь ты милую свою, вернешь! Как медведь за кроликом следует, так и он следовал всю жизнь за Невестой, стоило ей цветок вереска однажды ему подарить, — сказала Госпожа уже не Стражу, а нам с Солярисом. — Странная то любовь. До сих пор ее не понимаю. Но чистая, как снег в месяц воя. Жалко мне его.
